mcdowns

Жил некогда царь, у которого не было наследников, но деньги постоянно пропадали. Задумался однажды царь над этим парадоксом, огляделся внимательно — чу! бегают по дворцу три придурошных ребенка, мал мала меньше.

— Вы кто? — спрашивает их царь, а они и говорят:

— Сыны твои, батюшка, числом три штуки. Первый — Из-задницы-руки, второй — Вместо-головы-мочало и третий — Везде-что-попало.

"Эге", — смекнул царь и отправился жену искать — дети-то чай не просто так появились. Жену он нашел в спальне, в большом сундуке: забилась туда жена, сидит — трясется, царского гнева опасается.

— Ну, — сказал царь жене, — вылезай, дура.

— Не вылезу! — жена отвечает.

— Вылезай, кому сказано!

— Не вылезу!

— Ну и не вылезай. Говори лучше, откуда придурки малолетние?

Закручинилась тут жена, заплакала, слова все перезабывала; и рассказать хочет, да не может. Стала она тогда руками показывать, да так доходчиво, что царь аж покраснел весь, на срамоту эдакую глядючи.

— И что, неужто мы с тобою вот так?! — спрашивал он иногда. — И вот так?! Свят-свят...

Закончила жена свою повесть и на самое дно сундука схоронилась. Царь не стал ее больше тревожить — и так натерпелась, бедная. Закрыл он крышку да пошел к детям своим. А что делать — хоть и уродцы, все родная кровь.

Так выпьем же за <select ... ><option ... ><option ... >восьмое марта!<option ... >крепкую память!<option ... >противозачаточные средства!<option ... >мир во всем мире!<option ... >животноводство!<option ... >повышение толерантности к психотропным веществам!<option ... >кремлевских старцев!<option ... >пастеризацию!<option ... >сход/развал по умеренной цене!<option ... >доверие!<option ... >отмену монетизации льгот!<option ... >кама-сутру!<option ... >присутствующих здесь дам!<option ... >тамплиеров, истинных служителей гроба Господня!<option ... >большие сундуки!<option ... >генетически модифицированных наследников!<option ... >шапку Мономаха!<option ... >диалектический материализм!<option ... >Любовь! Любочка — за тебя, ушастенькая!</select>

"Ах ты Господи, кролики!" - успела подумать Алиса, соскользнув в нору. Метель подхватила ее, и девочка очутилась в огромном заснеженном лесу. Ярко горел костер,  у огня сидели двенадцать братцев-кроликов и угрюмо смотрели на одинокую озябшую Алису. "Ну, - буркнул наконец огромный седоусый братец, - за подснежниками?" "А-ага", - ошарашенно пробормотала Алиса. "Храбрая какая. Что ж, собирай!"  И внзапно метель усилилась, снеговые тучи вихрями взлетели к бесформенному небу, полуобнажив иззябшие корни деревьев, сучья и мерзлый хворост. А из-под толстого снегового одеяла показались скрюченные руки и запавшие глазницы подснежников.

Когда ты впервые услышал о поджелудочной железе? Пылью проросло само время, когда кто-либо-нибудь слышал. О-о-о, я многое могу рассказать тебе! Жила-была в невидимой комнате... Нет, сейчас. Вот. Пролетала птица счастья над печенью... Нет. На серебряном суку... Обратно не так. Дай, дай порыться в памяти... В замкнутом пространстве — глухом государстве... Как же там... Пень стоял посреди зимы... Нет, какой там пень. Пузырь посреди пустыни... Оазис, что ли? Нет, не оазис...

Я слушал это бормотание тысячу ночей подряд, пытаясь выловить то сокровенное, что обычно открывается на тысячу первую ночь.
— Ах ты, старый маразматик! — вскричал я наконец. — Сколько времени прошло с тех пор, как сел я записывать твои сказки, через сколькия мучения пришлось пройти! Ты ни единого внятного слова не сказал мне, а я-то мечтал прославиться как Торквемада, Кастанеда и Шахерезада!
— Но я же на «т» заканчиваюсь, — растерянно бормотнул старик. — Поди-ка испроси старуху Барракуду, да не забудь прибавить, чтоб по щучьему веленью... Тогда все и узнаешь.

Однажды древнеегипетский мужик по имени Эхнейот использовал в пустыне рабский труд. Долго ли, коротко ли, прибежал рабский труд из пустыни и притащил натурального Сфинкса. Обрадовался Эхнейот, залопотал по-древнеегипетски, а Сфинкс ему:
— Отпусти меня, урод, я тебе за то три желания исполню.
Подумал Эхнейот, помозговал и говорит:
— Желание первое — чтобы все 300 лет моей богатой жизни было у меня крепкое здоровье, во как.
— Хрена там, — отвечает по-древнеегипетски Сфинкс, — ты не умничай давай. Ты уже на три желания назагадывал. Разберем по-порядку: жить 300 лет хочешь?
— Хочу, — Эхнейот говорит.
— Ну молодец, живи. А зачем?
— Привычка...
— Давить. Жить будешь два года, начиная от сегодня, потом сдохнешь. Исполняю.
Не успел Эхнейот зубами щелкнуть, как первое желание исполнилось. А Сфинкс продолжает:
— Теперь богатство. У тебя рабы есть?
— Ну есть.
— Зачем?
— Чтоб работали... Ты как не местный.
— Я не местный. Рабство — зло. А богатство — понятие относительное. Все два оставшихся года будешь личным рабом фараона, в золоте ходить и во дворце жить. Исполняю.
Не успел Эхнейот пальцами взмахнуть — и второе желание исполнилось.
— Ну и наконец здоровье... Похвальное желание... — Сфинкс задумался.
— Нет! Нет! Все! Хватит! Не надо третьего желания! Все! Уйди! Свободен! — завопил пришедший в себя Эхнейот.
— А, ну и ладно. Не хочешь, не надо. Не будет у тебя здоровья. Исполняю, — сказал Сфинкс и медленно скрылся в песках.

Вот. Потом, конечно, выяснилось, что это рабский труд подшутил и внутри тростникового сфинкса два раба сидели, и всю рабскую Эхнейотову силу пришлось казнить. А сам Эхнейот ровно через два года умер, не рабом, правда, и не от болезни, но все-таки. И со дня его смерти начался упадок великого Египта.

...ах, как велик мир! — сказали сперматозойды...

...какой он гадкай, этот сперматозойд! — говорили все вокруг...

...и они гоняли его, как сидорову козу по фаллопиевой трубе...

...и вдруг из чащи выплыла чудная белая яйцеклетка...

...он совсем смутился и спрятал головку, сам не зная зачем. Он был очень счастлив, но нисколько не возгордился — доброе сердце не знает гордости; ему вспоминалось то время, когда все смеялись над ним и гнали его. А теперь все говорят, что он самый прекрасный...

А одна девочка все время верила в Бога и где только не молилась ему: и в песочнице, и в церкви, и в газине, и на земляничной полянке. На полянке, кстати, к ней и подошел один местный волк и спросил: а что это ты, ушастенькая, все бормочешь? А это я, любезный страшный зверь, богу молюсь. Зачем это, волк спрашивает. Ну как же, говорит девочка, он меня спасет и от всякого защитит. Ой, да ну, глупости какие, сказал волк и съел девочку. Она в живот к нему провалилась, но молиться не прекратила, только слышно ее стало похуже, конечно. Волк так удивился, что бегать начал, но это не помогло, и пришлось ему тоже уверовать и молиться вторым голосом. Вот так они ходили везде, и все дивились: вот, мол, какой волк набожный. А когда волк от старости умер, из его скелета выросла церковь, а в ней на стене была икона про Девочку, Которая Сильно Верила.

У одного мальчика был дом. Когда мальчик спал, случилось землетрясение и все умерли, а дом разрушился. Мальчика вытащили сильные руки и он спросил у них: почему так? Потому что сейсмографов не было, ответили руки. И тогда мальчик решил: вырасту и стану сейсмографом, чтобы всех спасать от землятресений. Он действительно вырос и стал коробкой с датчиками, и его отвезли в Казахстан и прикрутили к газопроводу. Иногда он чувствует, как земля собирается дрожать. Но чаще всего он просто бессмысленно мигает лампочками.

      Говорят, стояло средь леса село, жили в том селе одни мужики, и не было у них  в жизни счастья. Долго мужики бессчастные мыкались, пока не прознали, что стоит в лесу столп, а на столпе сидит старец Гандоля, портами сер, духом светел, и знает тот Гандоля, что человеку надо и почему в России мало авторских талантов. Обрадовались мужики и пошли старца искать, пока темно не стало.
      Вот приходят они к столпу, а старец на них сверху глядит и со смеху похрюкивает, а ржать не смеет, таланты бережет.
      — Чую, — кричит, — чую, с чем пожаловали! Счастье ваше не знаю где, но скажу: идите вы, мужики, по Ловати-реке, и от первой кривой березы отступите сто шагов в сторону, где ветра больше, да копайте яму глубиной в землю.
      — Чем копать? — не поняли мужики.
      — Ирландским банджо! — рявкнул старец да так расхрюкался, что чуть столп не повалил. — Вот. А как выкопаете, сами поймете, что дальше делать.
      Подивились мужики такому совету, да делать нечего: со святыми не поспоришь. Пошли вдоль Ловати-реки, нашли кривую березу, отсчитали сто шагов и ну яму копать. День копают, два копают, а когда остановиться, не ведают. Сели мужики перекурить, тут им яма и говорит:
      — Я, мужики, вашего счастья не видала, а вот откопайте-ка вы мою среднюю сестру, она глубже меня, знает больше меня. 
      Чего уж тут, решили мужики, надо рыть. Отошли еще на сто шагов и принялись за дело. На четвертый день вырыли среднюю сестру. Улыбнулась мужикам яма и говорит:
      — Что откопали меня — спасибо, а только и я вам не помощница. Про счастье мужицкое старшая наша сестра знает, ее и копайте.
      Тут мужиков азарт разобрал, да такой, что накопали они старших сестер ажно три штуки за неделю. Старшие-то сестры хором им и говорят:
      — Дурью вы, мужики, маетесь. Жениться вам надо, вот чего.
      — А нельзя ли как-нибудь так? — спросили мужики, оробев.
      — Нельзя, — сказали ямы как отрезали.
      И пошли мужики жениться, да пока шли, уж и самим захотелось. А время-то кругом позднее, повсюду ночь. Решили мужики ночлегу поискать. Видят: стоит деревенька немалая. Стукнулись в крайний дом, открыла им древняя старуха.
      — Шли бы отсюда лесом, касатики, — говорит им старуха. —  Повадилось в наше село Белое ходить: глаз нет, рук-ног нет, кольев не боится, молитвы не пугается, колокола заляпало, а на попа теперь и смотреть неприятно.
      — Это дело наше, — мужики в ответ. — Ты, бабка, не боись, авось выдюжим. Нам что белое, что пегое, все едино — уж больно жениться охота.
      — Да вы очумели, касатики — на Белом-то жениться! А ну как вам не понравится?
      Тут надоело мужикам препираться, затолкали они старуху в избу и сами следом вошли. Расселись по лавкам и сидят, ждут. Ровно в полночь дрогнула земля, помутились звезды, заскрипели ставни, задергались лавки, закричали птицы-курицы, кошки-собаки попрятались, мыши в подполе затаились, крынки задребезжали, вода в колодце льдом подернулась, сор по углам инеем покрылся, а бабка и говорит:
      — Ну что, касатики, не передумали ишшо?
      Глядит, а касатики-то все мертвые сидят, и глаза у всех белые.
      
      *  *  *
      Старые люди еще такую историю рассказывают.
      Жила в одном месте вдова, и вот однажды кончились у ней полюбовники. Пошла она к баушке. Говорит ей баушка:
      — Есть, деушка, от твоей беды лекарствие. Возьми от живой коровы ухо да от белого быка семя, смешай их  в осиновой бадье дубовым пестиком, и кашицей смажь в заветную полночь банный веник. Увидишь, что будет.
      Поблагодарила ее вдова, сделала мазь, как велено, и стала заветной полночи ждать. И заметила она, что дела у ней все хуже делаются, огород крапивой зарастает, посуда из рук валится, скотина в хлев нейдет, а картофель из подпола кажный вечер говорит:
      — Не ходи, вдова, в срамную баню, не мажься срамной кашицей! Не ходи, вдова, в срамную баню, не мажься срамной кашицей! Не ходи, вдова, в срамную баню, не мажься срамной кашицей! — и так до первых петухов.
      Но вдова твердо решила: душу погублю, а полюбовника добуду. Настал заветный вечер, отправилась вдова баню топить. Смотрит, а возле бани стоит стеной ее картофель, не пущает.
      — Дура, — кричит каждая картофелина, — не ходи! Придет Белое — наплачешься!
      Раскидала вдова картошку, натопила баню, сидит на пороге, полночи ждет, и чем к сроку ближе, тем ночь вокруг все белее и белее делается. Вот настала полночь, поднялась вдова, зашла в баню и натерла веник срамной кашицей. Раздался тут визг да хохот, взвился веник к потолку, завертелся волчком и обернулся нагим прекрасным юношей с белыми глазами.
      — Иди ко мне, ненаглядная моя, — говорит вдове юноша и руки протягивает.
      Страшно вдове, а чует она только, что надо ей в те объятия идти, потому что судьба. Обнял ее юноша, а руки у него — холодные, как декабрьский лед да твердые, как алмазный зуб. Забилась вдова, закричала, стала вырываться — ан хуй.
      
      *  *  *
      А еще сказывают, пил один мужик горькую, пил неделю без просыху, из дому не ходил, работы не работал; пил-пил, да всю выпил, упал под лавку и заснул. Проснулся на третий день, и напал на него злой сушняк. Пошарил он по крынкам да ведрам — ни глотка воды в доме. Делать нечего, отправился он к колодцу. Глядь, а в колодце лед вместо воды, да такой, что топором не проломить. Подивился мужик: когда ж это средь лета колодцы замерзали?
       Пошел по деревне воды спросить. А в деревне все ставни заперты, людей не видать, скотины не слышно, а трава да деревья точно морозом побитые стоят. Словно вымерзла вся деревня, и будто снег везде насыпался. Вдруг слышит мужик из-за ставни закрытой тонкий детский голосок:
      — Бабушка-бабушка, а там на дворе — это снег лежит?
      А в ответ старушка говорит, сама боится:
      — Нет, деточка, то не снег, то — Белое к нам пришло, за грехи наши.
      — Да какие ж, бабушка, мои грехи-то?
      — А это, внучек, ему все равно, Белому. Никто теперь жив не будет.
      Мужику со страху ажно пить расхотелось, по ногам горячее потекло. Повертел мужик головой во все стороны — повсюду белизна нечеловеческая, некуда спастись, да и не от кого. Захотел мужик крикнуть, да голос кончился.
      Вломился он тогда в ближайшую избу, откуда голоса слышал: все с живыми не так боязно. А в избе уж полгода как пусто, только пыль и паутина заиндевелая, да зеркало в углу висит, полотенцем белым занавешенное. Подошел мужик к зеркалу на пустых ногах,  полтенце снял (а оно холодное, аж к руке примерзает) и посмотрел своему отражению в белые глаза. Тут зеркало треснуло и осыпалось на пол мелким крошевом, а Белое из избы выбралось и дальше по белому свету пошло.

Сидит Гадкий Утенок в кустах и думает: утки меня прогнали, гуси меня щипали, кошки меня вообще чуть не слопали. Кто же я, блин, такой? Тут на озеро выплывают лебеди и давай играться. Одна лебедиха видит Гадкого Утенка в кустах и визжит на все озеро: он подглядывает, блядский маленький извращенец! И тогда Гадкий Утенок расправил крылья и изящно скользнул по воде навстречу солнцу, миру и стае белых лебедей, потому что теперь точно знал, кто он.

      Орал мужик в поле и выорал безобразную жабу. Подошла к нему жаба, спросила:
      — Чего орешь? Ночь на дворе.
      Мужик оторопел.
      — Ух ты, вправду ночь. И давно?
      — С вечера, — жаба говорит. — А ты, мужик, на-кось, поцалуй меня в срамную морду, я тебе еще пригожусь.
      Мужик думает: как это жаба мне пригодится? Взял и поцеловал жабу в срамную морду. И оттого стала жаба пухнуть. Вот уже с быка распухла, вот с дуб, а все пухнет-расползается. Тут стало мужику сомнительно: а ну как дурища наскочит — задавит ведь! Поплевал он на руки — на ноги, подпрыгнул и полез на жабу. Лезет день, лезет другой, а кругом все выше и холоднее. Наконец долез до тех мест, где звезда с звездою говорит, сел у жабы где уши были бы и смекает: скоро непременно он должен замерзнуть. Да и голодно — нету на жабе еды, кроме жабы, а не жабу же ему есть. Пока так думал, стал зубами стучать, животом подпевать, тоже музыка. Вдруг слышит — кто-то рядом с ним подскуливает, да так тоненько да жалостно, что стало ему не по себе.
      — Эй, — мужик говорит, — ты кто это там?
      А ему в ответ:
      — Это я, мужик, твое драное счастье.
      — Что ж ты воешь-то так, сердечное?
      — А то я вою, что теперь вас двое, и нету тебе, мужик, Божьего позволения с жабы слезть и на бабу влезть, а сиди ты, мужик, так до Страшного Суда.
      «Ну дела!» — думает мужик. Ничего себе, счастье привалило! Стал он ерзать, чтобы с жабы на землю слезть, а не выходит. Жаба все растет да растет, пока мужик слезает, жабы столько наросло, что и поля не видно, и дерева, да и звезды все какие-то ненашенские. Стало мужику худо, хотел он Богу молиться, да нечем. И Бога от страха забыл. Только Бог мужика помнит, смотрит и ждет, когда мужик одумается. Мужик думает: ну пропадать пора пришла, дай хоть перед смертью слово доброе услышу. И говорит он громко, как может:
      — Драное счастье мое, давай хоть простимся, пришел мой смертный час!
      А драное счастье дрожит, плачет, а голосу не подает, только из-за спины мужика привизгивает. Плюнул мужик под ноги, попал плевок на жабу, Дай, мужик думает, с поганой жабой хоть прощусь.
      — Прощай, Жаба, помирать мне пора, — мужик говорит.
      И в ответ заговорила жаба, как гора заворочалась:
      — С чего тебе, мужику, помирать?
      — Так мне с тебя не слезть, а нечего есть, вот и выходит, что пора приходит заживо помирать.
      — Глупости какие, — говорит жаба. — Окстись, мужик, где ты и кто я!
      Окстился мужик, смотрит — и впрямь. Ночь на дворе, стоит он в чистом поле на корявой борозде и с жабой говорит. Мужик дух перевел, пот вытер, дал жабе пинка серым лаптем и со всех ног домой припустил. А только не помогло это ему.

      Жил да был в тридесятом царстве добрый молодец, и превратился он через некоторое время в дряхлого старца. Стали его болезни мучить да хвороба одолевать, а пуще прочего беспокоила его сердечная недостаточность. Вот помаялся он год, другой, и отправился искать себе спасения. Шел медленно, за три шага полтора проходил, и добрался он до Арматурного Завода. Зашел внутрь и просит у местных Мастеров:
      — Сделайте вы мне, Мастера, новое сердце, старого-то совсем уже недостает.
      — Хорошо, — говорят Мастера страшными голосами, — сделаем. Но за то отдашь ты нам, чего дома не ждешь.
      Помаялся старец, покряхтел — согласился, куда ж деваться. И вот сделали ему Арматурные Мастера Арматурное Сердце, старое человеческое вырвали, новое поставили, в груди дверцу смастерили да наказали раз в неделю Сердце маслом смазывать, не то заржавеет.
      Возвратился старец домой, все по дороге нарадоваться не мог: и идти-то ему легко, и дышать весело. Приходит, глядь — а дома сидят трое сыновей, мал мала меньше, глазами хлопают и улыбаются. Понял тут старец, что обманули его Арматурные Мастера: сыновей-то он дома и не ждал, потому что жены у него отродясь не было. Но делать нечего, уговор выполнять надо. Спустя три дня постучался к нему в дом темный человек в железных одеждах, и отдал ему старец неожиданных своих сыновей.
      Живет старец дальше, да все не радует его ни Сердце новое, ни свет белый: по детям тоскует. Вот через неделю вспомнил он, что мастера наказывали Сердце смазывать, открыл дверцу в груди, а Сердце ему и говорит:
      — Хороший ты человек, дед, больно мне видеть, как ты маешься. Вынь меня из груди, поставь на дорогу, пойду твоих сыновей выручать; не то быть им Арматурными Мастерами, жить во тьме да шуме и носить одежды железные.
      Обрадовался старец, вынул из груди Сердце, положил его на дорогу да в тот же миг и помер. Опечалилось Сердце — совсем оно про такой исход не подумало. Но хоть и умер старик, решило оно сыновей его вызволить. Взяло Сердце смазки в дорогу и отправилось в путь.
      Вот приходит к Арматурному Заводу, глядь — а нету его, только поле со столбами расстилается да ямы неприятные дымятся, и сидит посередь всего этого Бессмысленная Птица Голубь.
      — Здорова будь, Бессмысленная Птица Голубь, — говорит Сердце. — А где все?
      — Ушли, — флегматично ответил Голубь. — Мастера завод разобрали и ушли, сказали, что здесь арматурные залежи кончились.
      — А не было ли с Мастерами трех детей человеческих, мал мала меньше?
      — Были, как не быть. Только они уж оглоблями вымахали на арматурной-то еде, да ума не нажили, — и с этими словами ухромал Голубь вдаль, громыхая привязанными к хвосту кусками арматуры.
      Идет Сердце дальше, размышляет, где теперь Завод искать да что потом с обалдуями стариковыми делать. Приходит он в лес, и видит, что стоит перед ним Избушка о девяти хвостах да на четырнадцати лапках. Говорит Сердце:
      — Избушка, избушка, повернись другой стороной, а то смотреть противно.
      Избушка повернулась и спрашивает:
      — Кто ты есть, жалкий комок арматуры? И чего тут шастаешь?
      — Я Сердце, ищу сыновей своего мертвого владельца, их Арматурные Мастера увели.
      Услыхала это Избушка, хвостами по деревьям застучала, из четырнадцати лап когти выпустила да как закричит:
      — Вон туда иди! На север! И не сворачивай! А найдешь этих бандитов, передай им привет! От Избушки! На курьих ножках!!! — а потом совсем тихо добавила: — И от девяти котят, которые у меня были.
      Идет Сердце дальше, а уж и не хочется ему: боязно с сыновьями-то встречаться. А ну как они и его изувечат-изуродуют? Видать, совсем испортили их Арматурные Мастера. Вот вышло Сердце к синему морю. Куда дальше? Смотрит, а вдалеке на берегу куча хлама валяется и дым идет. Подошло Сердце к куче и кричит:
      — Эгей! Есть кто живой?
      И вылезли прямо из кучи двое детин: одежды на них кожаные, бороды лопатами, сами здоровенные и ухмыляются не по-доброму. Схватили они Сердце и потащили внутрь кучи.
      — Добрые люди! — взмолилось Сердце. — Отпустите меня, я зла вам не сделало, иду по белу свету, ищу сыновей хозяина, которых Арматурные Мастера увели!
      Захохотали тут детины, за бока схватившись.
      — Мы, — говорят, — и есть те сыновья, а тебя, железяка, мы в печи расплавим.
      — Но как же, — удивилось Сердце, — вас же трое было! И Мастера Арматурные… И Завод…
      — Мастеров мы всех перерезали! — гогочут братья. — А Завод разрушили! А третьего мы съели, потому что очень кушать хотелось. А тебя, железяка, мы в печи расплавим.
      Как сказали — так и сделали, расплавили Сердце в печи, да сделали из расплава огромную вилку. А как стали решать, кому вилка достанется, друг друга и порешили. Вилка же упала в синее море, и сия пучина поглотила ее в один момент.

Весной Петя принес из леса ежика. Ежику это так понравилось, что он немедленно убежал обратно. Тогда Петя снова принес его из леса. И вновь ежик смотался. Петя отправился в лес и опять принес ежика, а чтобы он не убегал, женился на нем. Ежик подумал-подумал, да и родил Пете четырех косматых дочерей. К зиме дочери выросли и убежали в лес. И ежик с ними убежал. А Петя разорвал в гневе обручальное кольцо и устроился работать менеджером по кадрам в ближайшую мыловарню.

Старики говорят: «Мыло, сваренное счастливым, отмоет только счастливого». А где их найдешь, счастливых? И стариков-то говорящих почти не осталось.

      Жили-были в некоторое время Смерть, Хаврошечка и Лапоть. Жили складно да ладно, хозяйничали нещадно, садили картоплю да репу, курей да коров нянчили, грибы в лесу брали да избу соблюдали. И все бы у них шло прекрасно, кабы не настало время и не пришел к ним Черный Год.
      О Черном Годе старики сказывают да старухи рассказывают, только детям его не показывают. В Черном Году картопля на полях гнилью течет, репа сизыми пятнами покрывается, куры да коровы кашляют и мрут, грибы в лесах сплошь ядовитые, а дома рушатся и рук хозяйских не слушаются.
      Понавылезли из земли черви да кроты страшные, небо ясное замутилось, воды речные пожухли и стинились. Не стало житья сотоварищам; стали они думу думать да совет держать: как быть да что поделывать.
      Говорит тогда Лапоть:
      — Как есть я охотник да добытчик, древоруб да грибник, пойду я в лесную сторонушку, расспрошу зверей с деревьями, разузнаю у лисиц и филинов, как нам быть, как с бедой сладиться.
      И следом говорит Хаврошечка:
      — Как есть я доярка да птичница, стряпуха да рассказчица, пойду я в людскую сторонушку, расспрошу детей малых да стариков старых, поразведаю у церквей и лабазов, как нам жить, как с напастью справиться.
      И последней говорит Смерть:
      — Как есть я уборщица да починщица, утешительница да ключница, пойду я по всему миру, расспрошу, кого встречу, поинтересуюсь у всякого живого, как нам дальше жить да что с Черным Годом поделывать.
      И так отправились все трое в разные стороны, сговорившись через три луны вернуться и повновь совет ладить, от несчастья избавляться: а сказано, что Черный Год, коли с ним смириться, двенадцать дюжин лун может длиться.
      
      *   *   *
      Вот идет Лапоть по лесу темному, по сторонам глядит. Вдруг видит, сидит под деревом Лесоруб, цигарку смолит да в небо пялится. Подходит к нему Лапоть и говорит:
      — Здравствуй тебе, брат. Скажи мне: отчего ты столь радостен и безмятежен, отчего твои глаза так сияют? Наши-то жизни Черный Год затмевает, нету нам никакой силы дальше его терпеть.
      — А мне-то что, — говорит Лесоруб. — Я стволов навалил, ветви обтесал, в реку стащил и сижу вот, курю, а чего этот ваш Черный Год значит, и ведать не ведаю. А ты вот, я вижу, сам деревянный, так чего ж тебе печалиться? Мои-то бревна отродясь хандры не знали.
      Вздохнул Лапоть, поблагодарил Лесоруба и побрел далее. День, другой пролетел; пришел лапоть в самый центр леса, к Медвежьей Завалине. Медведю, по всему видать, хорошо: сидит на коряге, мед со щек слизывает да на щепе играет. Подивился Лапоть, набрался храбрости и говорит Медведю:
      — Доброго тебе здравия, лесной хозяин. Разъясни ты мне, нерадивому: отчего ты довольный такой да как ты от Черного Года уберегся?
      — Чего такое, — зарычал Медведь, — какой-такой Черный Год? У меня вот желтый мед — не хочешь ли отведать? А не жалуешь мед, поди прочь, лапоть неотесанный, поди отседова, пока я тебя не заломал!
      Понял Лапоть, что и тут ему не помогут, пошлепал дальше. Идет, вздыхает, на судьбу жалуется, а Черный Год над ним так и цветет: то в яму Лапоть свалится, то в овраг, а то и в капкан угодит. Совсем доконал его долгий путь, не осталось у него ни сил, ни желаний, ни возможностей. Решил Лапоть: вот доползу до ближайшего дома, там и полягу, ночлега попрошу, отдохну и высплюсь. Тут перед ним как раз хутор одинокий. Подошел к нему Лапоть, постучал в дверь. Открывает ему Девица-Красавица.
      — Ох ты, гляди-ка, — горит она, лапоть драный. Не иначе Васько подкинул. Ну да ладно ему баловать...
      Не успел Лапоть рта открыть, как схватила его Девица-Красавица и бросила в печь. Сгорел Лапоть в чужом огне без знания и прощения, а пепел его улетел в синее небо и, сказывают, до сих пор там летает.
      
      *   *   *
      А тем временем Хаврошечка бродит по селениям да городам, все с людьми разговаривает, а только нету ей ответа на главный вопрос. Кто из встреченных горя отродясь не знал, кто к горю с рождения привык. А если встречался ей человек, от Черного Года спасения ищущий, так не знал он ответа, не знал избавления. Совсем было отчаялась Хаврошечка. Долго ли, коротко ли, а пришла она к Попу.
      — Что ж, — Поп говорит, — пойдем, дочь моя, исповедуешься, авось душе и полегчает.
      Рассказала ему Хаврошечка о беде своей, а Поп ей и отвечает:
      — Не печалься, мол, все под Богом ходим, все мы грешны да нечисты; Черный Год твой — наваждение диаволово; отпущаю тебе грехи твои.
      Обрадовалась Хаврошечка, вышла из церкви — ан смотрит, небо ясное все мутью затянуто, а по земле черви ползают. Поняла она, что не спас ее святой отец.
      Пошла тогда Хаврошечка к Мельнику.
      — Ты, — говорит, — чудо творишь, из золотого зерна белую муку мастеришь; расскажи мне, девице земной, как от Черного Года уберечься, как впредь живой сохраниться?
      — Что ж, — Мельник отвечает, дело нехитрое: возьми камни крепкие, отеши их, огладь, приладь к штевням деревянным, прокопай отвод от речки ближней, пристрой короб, чтоб от непогоды хранил, привесь сверху колесо крыльчатое да дождись ветра, а ветер у нас не самый редкий гость. Потом засыпь зерна отборного, дождись, пока мука выйдет. А как дождешься, о Черном Годе и думать забудешь.
      — Ах, — сказала Хаврошечка, — как это спасет меня и сотоварищей моих? Где же чудо? Ты все обыкновенное говоришь, а нам от злой напасти бежать. Нет, не поможешь ты нам.
      Пришла затем Хаврошечка к Кузнецу и говорит:
      — Ты, Кузнец, волшебство умеешь, из грязных камней светлое железо делаешь, а из железа ножи да струменты куешь, оружие производишь. Дай мне, Кузнец, такое оружие, чтоб я с Черным Годом справилась, чтобы сотоварищи мои горя не знали.
      — Нет такого оружия, — отвечает Кузнец. — И нет такого железа, что из камней бы делалось. Вот если взять руды да угля, да сложить их в печь...
      — Ай, спасибо тебе, добрый мастер, — говорит Хаврошечка, — да только мне бы волшебство или чудо какое...
      — Ну, как знаешь, — вздохнул Кузнец, — как знаешь.
      Побрела Хаврошечка дальше, а сама и не ведает, кого еще спросить, куда податься. Приходит она в дальнюю деревню, что у самых Южных Гор. Смотрит, а все жители у одной избы столпились, сгрудились. Подбежала туда Хаврошечка, глядит: лежит в избе древний дед, а вокруг него Дохтур бегает. Хаврошечка Дохтура и спрашивает:
      — Что случилось, добрый человек?
      — Старик помирает, — отвечает лекарь, — голова наш деревенский. Видать, Черный Год ему настал.
      Услыхала Хаврошечка знакомые слова и спрашивает:
      — А что, нет ли средства избавить его от гибели, нет ли лекарства?
      — Отчего же нет, есть, — отвечает Дохтур. — Надобно ему кровь старую выпустить, а новую залить. Вот у тебя, девочка, кровь какой группы?
      Испугалась Хаврошечка, хотела убежать подальше, да не тут то было: накинулась на нее вся деревня; связали ее, обездвижили, а Дохтур вынул скальпель острый да и пустил ей кровь. Так и умерла Хаврошечка, а из ее костей после понарезали фигур шахматных; говорят, что и до сих пор эти шахматы по свету шастают.
      
      *   *   *
      Смерть тоже времени не теряла. Села она на камешек, поразмыслила и отправилась к Царю: уж он-то наверняка с пониманием, ему-то ведомо, как Черный Год приструнить. Приходит к Царю и спрашивает:
      — Скажи-поведай мне, Царь-батюшка, как нам счастие вернуть, как Черный Год похерить?
      А Царь как увидал Смерть, перепугался, принялся за предметы хвататься, ртом шевелить да ногами сучить; а потом взял да и помер.
      Поглядела Смерть на его тело, повздыхала да и отправилась к солдатам в казарму: у них, солдат, супротив всех бед лекарство найдется, у них и надо спрашивать, как от Черного Года бечь.
      Солдаты увидели Смерть, как она к ним заходила, подумали, отдали честь и перемерли все как один с храбрыми песнями да блеском в глазах.
      Долго еще бродила Смерть по земле, и у всех, кого встречала, пыталась ответ на свой главный вопрос вызнать; да только кого ни встретит она, тот в немедля мертвым на землю валится. Отощала от такой жизни Смерть, затосковала.
      Ну, делать нечего — пошла Смерть в кабак, где пропойцы обитаются. Только думала им вопрос задать, а пропойцы хвать ее — сажают с собой за стол и чарку подносят. Выпила Смерть зелена вина, занюхала луковицей — ан еще одна чарка у лица плещется. Пришлось вдругорядь выпить. Потом следующую чарку, и еще, и последнюю за здоровье матушки, и самую последнюю за мир во всем мире, и самую-самую наираспоследнюю за дружбу между народами. И после очередной чарки охнула Смерть, потянулась к луковице да так и свалилась под стол бездыханная, а луковица, что из руки ее выпала, кажется, до сей поры по кабакам обретается.
      
      *   *   *
      Вот так вот, нежданно-негаданно, все и перемерли, а как от Черного Года избавиться — не узнали. А уж когда и Смерть скончалась, настал в Господнем мире страшенный переполох, и случился тут неминуемый Конец Света. А на все это дело с небес глядели Ангелы и Херувимы да делали промеж себя ставки, которое живое дольше бегать будет. Когда же все живое полегло, Ангелы да Херувимы полетели скорее к Господу — о произошедшем доложить.
      Прилетают, а Господь сидит на облаке и шариками жонглирует. Шариков много, и половина из них — белые, а половина — черные.
      — Хоба, — говорит Господь, — а я тут как раз шариками балуюсь. Ловите! — и кидает Ангелам да Херувимам свои игрушки.
      Кто черный шарик поймал, кто белый... передрались они все, короче: никому черные шары не по нраву.
      А Господь на все это знай глядит да посмеивается. Идиот.

      Отслужил солдат в армии четверть века. Вот шел он домой, вольной жизнью доживать, полпути прошел, да весь устал. Решил он отдохнуть, еды поесть; заглянул в свою котомку, а там только журнал дембельский да банка зубного порошка. Опечалился солдат. Вдруг смотрит — откуда ни возьмись, деревня стоит. Обрадовался солдат и постучался в ближнюю избу.
      Никто не открыл солдату. Постучал он вдругорядь. Ничего. Перекрестился служивый, толкнул легонько дверь, а та незаперта. Вошел он в избу. Смотрит, а возле печи к двери спиной старуха копошится.
      — Здорова будь, мать, — сказал солдат. — Чего дверь не отворяешь, честного человека на порог не пускаешь?
      — Глуха я, милок, — ответила старуха. — Как колода глуха. И теперь тебя почти не слышу, ага.
      — Ну, чего-то услыхала, и то радость. А не найдется ли у тебя чего поесть? Два дня нежрамши.
      — Ох, милок, ничего нету, — говорит старуха, а сама все спиной к солдату стоит.
      Солдат же приметлив был и видел, что на столе каравай лежит да крынка молока стоит. Ну, думает, ладно, старая, ужо проучу я тебя.
      — Ну а топор у тебя в хозяйстве найдется?
      — Ась? Топор-то? Топор найдется, как не найтись, а как же, — забормотала старуха и повернулась к солдату лицом. А вместо лица у ней точно болото гнилое, черное, червями да личинками кишит, а в руке зажат здоровенный топор. Размахнулась она, запустила топором в солдата и убила его наповал. Спрятала тело в подпол, топор вынула да на печку поклала, а сама села за стол и стала грим смывать.
      Смыла старуха грим и оказалась прекрасной девицей. Тут ей солдат из подпола говорит:
      — Бабка, зря ты меня ухайдокала. Я теперь с тебя живой не слезу, заморю, а еще дружков-дембелей вызову, они тут вообще все разнесут.
      Засмеялась девица, рассовала по карманам хлеб да молоко, обернулась белой лебедью и выпорхнула в окошко.
      — Дурень ты, служивый, — крикнула она на прощание. — Ведь меня и не было вовсе!..
      День прошел, ночь наступила, а за ней и утро сетлое. Лежал солдат в подполе, лежал, да и вылез наружу: хоть и труп, а жрать-то охота. Поискал солдат, пошарил — нигде ничего съестного, только топор окровавленный на печке лежит. Ну, делать нечего — разжег солдат огонь, налил в горшок воды, засунул туда топор и поставил вариться. Тут топор ему говорит металлическим голосом:
      — Ты что ж делаешь, нехристь?! Смерти моей хочешь?
      — Каши хочу, — буркнул солдат.
      — А поди не знаешь, что из меня каши не сваришь?
      — Это мы еще поглядим, — сказал солдат. — Ты ответь: зачем меня убил?
      — Не виноватый я! Все ведьма проклятая!
      — Какая-такая ведьма?
      — А я почем знаю?
      — По два алтына.
      — Мало, служивый, дай хоть гривенник.
      — Ишь чего захотел! Где ж я его возьму?
      — Где-где... В огороде накопай.
      — Лениво.
      — Ну извини.
      — Не понял?
      — Чего не понял?
      — Чего ты едешь, не понял. Давно сортиров не мыл?
      — Каких сортиров! Окстись, солдат, не на службе!
      — Я тебе щас покажу службу, гамнюк ржавый…
      — Кто гамнюк? Я гамнюк? Да ты сам…
      — Ну скажи, скажи.
      — Да ты… ты…
      — Давай-давай, вода-то закипает уже.
      — Ой, бля, и правда закипает. Слышь, родимый, вынь ты меня отсюда.
      — А вот те шиш! Варись да помалкивай.
      — Но за что? За что?
      — За вдов и матерей, за землю нашу… ну и кушать очень хочется.
      — А!!! Горячо! Вынимай, вынимай! А! Шшшшш… — и топор сварился.
      Прошло несколько времени, истомилась каша, вынул солдат горшок из печи и обедать собрался. Глядит — а каша-то железная получилась! Что ж, думает солдат, терять нечего, и так мертвый — и хвать кашу зубами. Зубы в каше-то и завязли.
      Замотал солдат головой, на улицу выбежал; несется по деревне, в груди дыра, в зубах горшок, страшен, как грех содомский. Всех кур на дороге передавил, детей распугал; бабы воют, собаки лают, мужики за косы да палки хватаются; страсть какое веселье. Добежал солдат до колодца, да сослепу и ухнул туда; там и живет тперь вместе с горшком каши. Каша-то зубы ему отпустила, но не уходит, кажный вечер пилит его, пеняет, молодость топорную вспоминает; а солдат бы и рад от нее уйти, да некуда: кому они, трупы, нужны в Господнем мире?..

      Было у Иисуса двенадцать апостолов. Вот однажды собрались они поужинать, и говорит Петр: цой-та мне, братце, хотца. Встали тогда апостолы, по амбарам помели, по сусекам поскребли, по сандалиям потрясли да испекли Петру калигулу. Поставили калигулу раком сушиться. Рак на горе свистнул, калигула упал и разбился. Петр плачет, Павел плачет, Фома пальцем тычет, Иисус вино пьет да нахваливает, а осколки калигулы по свету разбегаются да в чащах-буераках ховаются.
      Это присказка, а сказка впереди.
      У одной вдовы была доча. Вот как собралась вдова на базар для праздника, говорит доче: ты дверь не открывай, поздно не гуляй, в лесу калигула ходит, съесть не съест, а обидит. Доча мать не послушалась, дверь открыла, гулять пошла; откуда ни взять — калигула. Не испугалась доча, говорит: уходи, калигула, не то конями потопчем. Калигула только ближе подходит, сопом сопит. Позвала доча коней, нейдут кони калигулу топтать. Ну, говорит доча, ужо тебе, коровами тебя поедим. Позвала коров, нейдут коровы калигулу есть. А калигула все ближе к доче подбирается, тогда говорит она: уходи, калигула, не то козами забодаем. Позвала коз, а козы пришли и говорят: нарви нам, доча, сорок утренних трав покушать, да собери сорок вечерних рос попить, тогда пойдем калигулу бодать. Доча расстаралась, собрала козам потребное. Съели козы травы утренние, запили их росами вечерними, да как поскачут на калигулу! Испугался калигула, задрожал, убрался в чащу лесную; но перед тем не удержался — все-таки обидел дочу.
      Это снова присказка, сказка дале будет.
      Жили в деревне мужик-плотник да сын его — дурак. И уж так-то дурак дурен был — скажут ему: лови тень лукошком! — пойдет да наловит. Держал дурак свои тени на чердаке. Отец говорил ему: не держи тени на чердаке, не ровен час, заметит кто. Вот раз ночью слышат отец с сыном, как на чердаке кто-то ходит: туп-топ, топ-туп. Отец в шутку и скажи: эвона, дурак, щас все твои тени повыпущают. Сын испугался, полез на чердак, а там калигула сидит и тени ест. Закаменел дурак, руками-ногами двинуть не может. Калигула тени доел, посопел носом нечистым да и убежал в лес. В деревне с той поры теней не стало. Зареклись селяне над дураком шутки шутить, только не спасло их это; раз наехала в деревню Святая Инквизицыя — Костяная Нога, увидала, что теней у жителей нет и попалила всех во имя Господа.
      Все ближе сказка, а и присказка не унимается.
      Было у царя три желтых пупыря. Созвал царь лекарей, чтоб избавили его от пупырей. Понаехали лекаря со всех окрестных сторон, а меж них затесался калигула. И так и эдак царя пользуют, стараются, а пупыри все больше наливаются. Царь уже ни встать, ни сесть не может, все думает, кто ему поможет. Тут подходит к царю калигула. Посопел калигула окрест царя, да и выкусил ему один пупырь. Походил еще, пристроился к царю на колени и выкусил другой пупырь. Царь повеселел, обрадовался и подставил последний пупырь калигуле, а тот — гам! — и выкусил царя вместе с пупырем. Всполошились дьяки да бояре, по двору забегали, да где им! Всех поел калигула; уселся посередь царских палат, брюхо по сторонам развесил и заверещал. У калигулы голос, что в жопе волос: тонок, да нечист. Услыхал эти крики народ, пришел к царю, глядь, а заместо царя — калигула. Схватил народ дреколье да рожно, поклонился калигуле и сказал: правь теперь нами справедливо да праведно. Угу-угу, отвечал им сытый калигула.
      Вот и кончилась присказка; начинает сказка сказываться.
      Встретились раз на лесной поляне волк, заяц, хомяк да калигула, и давай хвастать, у кого силы больше да кто по белу свету пробегает дольше. Я, говорит волк, могучий богатырь; могу корову задрать, могу лося завалить, мелочь всякую без счета поедаю, собаки да охотники за мной угнаться не могут; а проживу я до Страшного суда и солнце съем. Невелика доблесть, говорит заяц, животных забижать; вот я сильнее тебя: ни разу ты меня не догнал, как ни старался; охотников я тож дурить мастак; умею шкуру свою менять и следы путать; жить буду до Страшного суда и после в раю конопелькой баловаться. Удивляюсь я с вас, бает хомяк, и с умений ваших никчемных; я сильнее буду: сколько ни убивали меня, а все живой хожу; за щеки свои могу анбар зерна спрятать и еще место останется; а о смерти я вообще не думаю и жить буду вечно, возрождаясь, подобно мифической птице-финисту, переходя из эона в эон, олицетворяя циклическое… Не успел договорить хомяк; раскрыл калигула пасть да и слопал его. Нечестно, не по правилам! — закричали волк с зайцем. Вздохнул калигула, посопел обиженно и захавал зайца, а затем и волка поел. Остался на поляне в одиночесве и сказал: а я, калигула, тварь простая, хоть и нечистая; силы своей не знаю, про жизнь не загадываю; люблю покушать да дураков послушать. И сказавши так, убрел калигула в лесную чащу; а ты, любезный, уши развешивай чаще: наплету небылиц тьму, смекай потом, что к чему.

      Жили-были у моря старик и старуха, морем и пропитались. Старик рыбу ловил, старуха козу щипала да пряжу пряла. Вот раз было море неспокойно, не ходил старик на промысел. День не ходил, два не ходил, на третий день пошел да и поймал золотую рыбку. Рыбка дышит, на старика смотрит, будто чего сказать хочет, но молчит. А дело к вечеру. Вспорол дед рыбке брюхо, сунул туда руку по локоть, да вытащил Бычьего Цепня. Цепень старику руку обвил, протянул свою длинную шею, и сказал старику прямо в ухо: ЦОП.
      Пошел дед домой, уж темнеть начало, старуха старика ждет, а его все нет. Наконец пришел. Старуха давай его бранить, что он без рыбы вернулся. А дед ее выслушал и говорит: ЦОП.
      Встала старуха и пошла в лес. А в лесу темень, хоть глаз выколи. Слышит старуха, плачет ребенок. Пошла на плач. Сидит под кустом девочка, домой идти боится.
      — Бабушка, — говорит, — дай хлебца кусочек да водицы глоточек, устала я, заблудилась, домой идти боюсь, а всюду, вишь ты, бабушка, ночь, — и пальцем кажет.
      А бабушка пальчик ее в сторону отвела да и говорит: ЦОП. Поднялась девочка и домой пошла.
      Приходит она в деревню, а деревня пуста стоит, все ее, девочку, искать пошли и не вернулись. Ночь кругом все темнее, окна не горят, трубы не дымят, собаки не брешут. Зашла девочка в свой дом, легла на лавку и уснула.
      Снится девочке, что подходит к ней Светлый Андел Небесный, улыбается отечески, по головке ее гладит да ласково спрашивает: киса ку-ку, ты с какова города? А девочка берет Андела за белые крылья и говорит...
      Тут проснулась девочка, а за окном день настал, только светлее не стало. Жители в деревню вернулись, да все мертвые сделались. Девочка прочь пошла. Долго шла она по дороге, и ни единой живой души не встретила; только мертвые повсюду, и тьма египетская. Вдруг видит девочка – стоит гора Араратская. Влезла она на гору, села на вершине, задрала морду к небу и завыла…
      Проснулась девочка в родной избе. Стоит над ней поп и молитву читает, а рядом мать заплаканная. Увидала мать, что дочка очнулась, обрадовалась, за отцом побежала. Поп девочку святой водой покропил и говорит: слава Тебе, Господи, а девочка к попу тогда подошла и говорит: ЦОП. Отправился поп в церковь. Тогда был в селе большой праздник, собрались в храме все люди и ангелы. Поп к алтарю вышел, к народу обернулся и говорит: ЦОП. Народ по окрестным деревням разбрелся, всем ЦОП говорил. Увидел Господь такой непорядок, призвал к себе ангелов, спросил: что это там крещеные делают? Посмотрели ангелы на Бога да и говорят Ему хором: ЦОП, Господи. Тут все и кончилось.
      Запели петухи. Проснулась девочка на мягкой перине, и поняла, что привиделся ей страшный сон, что не ходила она ночью в лес и не слышала жуткого слова. Умылась девочка белешенько ключевой водицей, расчесала русы косоньки, заплела их алой лентою и отправилась на двор. А во дворе матушка козу щиплет.
      — Ах, мама, какой мне сон привиделся! Будто сижу я ночью в лесу под кустом…
      А мама смотрит ласково и отвечает дочке: ЦОП.

      Жили-были Старик со Cтарухой, и не было у них детей. Вот как-то Старик говорит:
      — Давай, старуха, ребеночка что ли сделаем.
      — Да как же его делают? — озадачилась Старуха.
      — Ну не знаю, — говорит дед. — мы уж как-нибудь…
      — Дак ведь стары мы уже для ребеночка, — Старуха говорит.
      Но дед уперся — давай да давай. И решили они сделать себе внучку. Делают-поделают — выделать не могут. Позвали они тогда Попа, чтоб вразумил, на путь наставил. Пришел Поп, узнал, зачем звали, обиделся и ушел, говоря такую анафему:
      — Совсем черти старые охренели, Бельзебуб, Бельзебуб, Бельзебуб.
      Тогда позвали Старик со Старухой Кузнеца. Пришел Кузнец, молотом помахал, перебил в доме все горшки и еще ухват погнул.
      — О гробах да саванах, а не о внучках да пеленках думать-то пора, — сказал. А чтоб запомнили, завязал им на память узелок на кочерге.
      Старик плачет, Старуха плачет. Мышка мимо бежала, разврат этот увидала да и говорит:
      — Зовите Емелю-дурака, поможет. А не поможет, так хоть самогону продаст.
      Пришел Емеля, узнал беду стариков, посмеялся да и сделал им внучку. Назвали ее Аленушкой.
      Выросла Аленушка большая-пребольшая, пудов десять, не меньше; Старик со Старухой налюбоваться не могли на такую красу. Как-то раз на Ивана Купалу девки позвали Аленушку через костер прыгать. Повздыхала Аленушка, поохала, но пошла.
      Стали прыгать; все подружки уже по несколько раз туда-сюда сиганули, а Аленушка все никак не решится. Подружки ее на смех подняли. Тогда перекрестилась Аленушка, разбежалась да ка-ак прыгнет!
      Не выдержала земля веса ее богатырского да и проломилась; полетела Аленушка в подземное царство. Летит она по длинному туннелю, а мимо нее проносятся всякие забавные вещи, предметы и понятия: мотовила, мотыги, моргенштерны, мораль, множества… Аленушка только диву дается.
      Через некоторое время задумалась Аленушка: а что станется, когда яма кончится? Не разобьется ли она насмерть? Или, может быть, яма бесконечная и лететь ей так до скончания века? А что же тогда кушать? Множества, чай, в рот не положишь, а про моргенштерны вообще думать неприятно...
      Долго ли, коротко ли, но вот падение попритихло, и вскоре Аленушка приземлилась на огромную пуховую перину, невесть кем тут положенную. Огляделась она и со страхом обнаружила, что огромная храмина, где она очутилась, заполнена чертями. И все кажут на нее пальцами и бормочут не по-христиански.
      Подошел к Аленушке самый старый Черт, знающий по-русски, и говорит:
      — Здравствуй, теплое мясо! Давненько к нам в гости живых не заглядывало. Вот тебе, девица, скрыпица, сыграй нам ваших земных песен; мы в долгу не останемся.
      И все прочие черти бошками кивают: «Играй, мол, играй!».
      — Совсем ты одичал, хрен нечистый! — говорит ему Аленушка. — Не обучена я, красна девица, на деревяшке этой пиликать!
      Огорчился Черт. Протягивает Аленушке аккордеон.
      — Ну тогда на гармонике клавирной сыграй. Звук у ней не такой душевный, но тоже веселит и радует.
      — Изыди, Сатана! — Аленушка в ответ. — Не девичье это дело. Не стану играть, да и не умею я этих глупостей. Лучше верните меня домой подобру-поздорову, пока Богородицу не позвала!
      Совсем приувял Черт, о рояле даже и заикаться не стал.
      — Ладно, — говорит, — ладно, вернем. Но хоть что-нибудь сделай нам, развлеки — совсем мы тут от скуки загибаемся. Вот стишок какой прочти, а?
      — Хм, — говорит Аленушка, — ладно. Но после этого — сразу домой!

                   Ночевала тучка золотая
                   На груди утеса-великана.
                   Возверните взад меня, болваны,
                   Не то все тут на хер разломаю!

      — Ох, нет, чего-то у меня не получается. С вами, чертями, все стихи позабудешь. Сейчас еще попробую, — сказала Аленушка.

                   Земную жизнь пройдя до половины,
                   Я очутился в сумрачном лесу.
                   А ну вертайте взад меня, кретины,
                   Не то щас все тут на хер разнесу!

      — Обратно не то выходит. Значит, так…
      И только она начала: «Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня...», — как не выдержали черти и выкинули ее из подземного царства от греха подальше.
      Вылетела Аленушка из дыры, сарафан пообдернула, огляделась — а вокруг вместо родной деревни стоит чужой город Жмеринка, и звуки всякие непонятные, и живет тот город жизнью своей, совсем до Аленушки некасательной. Все потому, что пока Аленушка с чертями препиралась, на земле прошло без малого триста лет и три года.
      Аленушка заплакала, запричитала, стариков своих вспоминаючи, да делать нечего: не в Жмеринку же ей идти. Помутился у ней разум, очи ясные безумием заволокло, и с горестным криком метнулась Аленушка обратно в земную дыру. Только когда к подземному царству подлетела, черти-то коварные перину прибрали. Тут-то ей, Аленушке, и конец пришел, а душу ее свеженькую черти с гиканьем засунули в свой адский котел, приговаривая: «А ты, милая, вдругорядь матных слов старшим не говори!»
      Так она там и сидит, в котле-то, по сю пору. И с вами то же будет, охальники, коли матами говорить станете, Богородицу всуе поминать да над классикой изгаляться. Аминь, а кто слушал, в аду сгинь!

      Жили-были в лесу грибы. Пошла однажды девочка в лес, нашла грибы и спрашивает:
      — Грибы-грибы, сколько мне жить осталось?
      А они ей говорят:
      — Вот тебе, девочка, полотенце, брось его на землю; куда оно покатится, туда и ты ступай. Как придешь, так всю правду и узнаешь.
      Взяла девочка полотенце, бросила его на землю; никуда полотенце не покатилось, только обернулось здоровенной зеленой лягухой, квакнуло четырежды и в чащу ускакало.
       — Не работает ваш подарок, — сказала девочка. — Дайте еще что-нибудь.
      Грибы подумали, посовещались и дали девочке зеркальце семиведерное. Бросила девочка зеркальце на землю; полежало зеркальце, поплакало, обернулось зеленой лягухой, повращало глазами и тоже в чащу упрыгало. Совсем расстроилась девочка, пятнами пошла.
      — Вы, грибы, издеваетесь, — говорит. — Дайте другое устройство, чтоб дорогу показывало.
      Покумекали грибы, помозговали, поискали по сусекам, помели по закромам и выдали девочке пять хлебов каменных да семь пар железных сапог.
      — Что хочешь, — говорят, — то и делай со всем этим добром, а к нам не приставай боле, — и крепко зажмурились.
      Девочка от расстройства совсем расстроилась, съела пять каменных хлебов, а затем и семь пар железных сапог, и превратилась в зеленую лягуху. Посидела лягуха перед грибами, поквакала, да и сиганула в лес, счастья себе искать. А грибы повернулись вокруг своей оси, глаза открыли, чтобы вслед ей посмотреть, глядь — а леса-то никакого и нет, одни лягухи скачут да квакают угрожающе.
      Тут и поняли грибы, что настала им своевременная гибель.
      Девочка же, побыв некоторое время лягухой, вышла замуж за прекрасного местного принца, нарожала ему несколько тысяч головастиков, перепачкала весь дворец слизью да и умерла в столичном террариуме, счастливая и зеленая.

      В одном месте жила некогда свинья мужского пола, и звали его Гумберт-Гумберт. Вот однажды, поедая желуди, он заметил, что хвостик его замерз, а рыло выпачкано в чем-то белом и холодном. «Знать, зима настала, — рассудил Гумберт-Гумберт. — Пойду-ка я по миру лета искать».
      Сказано — сделано. Идет Гумберт-Гумберт по лесу, сугробы побольше обходит, сугробы поменьше топчет. Вот повстречалась ему другая свинья мужского пола.
      — Здравствуй, — говорит ему встреченный. — Кто ты и куда путь держишь?
      — Я — Гумберт-Гумберт, от зимы лета ищу. А ты кто?
      — А я — Баден-Баден, и тоже замерз. Возьми меня с собой!
      Идут они дальше вместе, сугробы побольше обходят, сугробы поменьше топчут. Смотрят — еще одна свинья мужского пола под деревом стоит, мелкой дрожью сотрясается. Увидел их свинья и спрашивает:
      — Кто вы и куда идете?
      — Я — Гумберт-Гумберт, а он — Баден-Баден, от зимы лета ищем. А ты кто?
      — А я — Нахуй-Нахуй, без дома, без родины, замерз-обледенел. Возьмите меня с собой!
      И пошли они дальше втроем. Идут, разговоры разговаривают, мечтают, кто чем займется, когда лето найдут. Гумберт-Гумберт желудей хочет нажраться и в грязи поваляться. Баден-Баден хочет в грязи поваляться и желудей нажраться. Нахуй-Нахуй хочет нажраться и поваляться, а подробности его не интересуют.
      Но вот день, другой, третий проходит — нет никакого лета, только морозы крепчают да день короче становится. Говорит Гумберт-Гумберт:
      — Вы, парни, как хотите, а я дальше нейду. Надо дом строить да здесь зимовать.
      — Ну, нет, — отвечает ему Баден-Баден. — Это скучно. Лучше еще поискать.
      И Нахуй-Нахуй того же мнения. Как их Гумберт-Гумберт ни уговаривал, не согласились они ему помогать, обозвали бураком и занудой и скрылись в ближайшем снегопаде.
      Гумберт-Гумберт навалил деревьев, выстроил себе крепкую избу, набрал желудей побольше и живет, горя не знает. Через некоторое время — стук-стук! — приходит к нему Баден-Баден, мерзлый, отощавший.
      — Не нашли мы лета, и друг друга потеряли. Пусти, брат, зимовать, не погуби!
      Добросердечный Гумберт-Гумберт поворчал для виду, но пустил Баден-Бадена. Живут вдвоем, о политике разговаривают, желуди жуют, над зимой смеются.
      Вскоре пришел к ним и Нахуй-Нахуй, полуживой, замученный. Пустили и его, стали в три рыла жрать да разговаривать.
      Вот брел как-то мимо их избы Волк, злой, голодный и невоспитанный. Услыхал он, как свиньи в доме веселятся, да и задумал злое дело. Ночью, когда свиньи заснули, пробрался он к ним через дымоход да и откусил у каждого по задней ноге.
      Просыпается с утра Гумберт-Гумберт — нет ноги! Смотрит — и у товарищей его та же беда! Растолкал он друзей, стали они думу думать: кто виноват и что делать? Весь день бакланили, ничего не придумали, спать легли.
      А Волк ночью снова в трубу влез, да в этот раз решил пошутить: откусил у Нахуй-Нахуя две ноги, у Баден-Бадена — одну, а Гумберт-Гумберта не тронул. Только когда Волк в трубу вылезал, зацепился он хвостом за вьюшку, хвост у него и оторвался; Волк же ничего не заметил. Просыпается утром Гумберт-Гумберт — слава Богу, остальные ноги на месте! Потом глядит — а товарищи его совсем инвалидами сделались. Растолкал он их и говорит:
      — Вот что, ребята. Осталось у нас на всех шесть ног, а на печке волчий хвост висит. Видать, Волк над нами надругался; пошли его пиздить.
      — Как же мы, безногие, пойдем? — заплакали Нахуй-Нахуй с Баден-Баденом.
      — Не беда, — говорит Гумберт-Гумберт. — Ты, Баден-Баден, полезай мне на спину, а ты, Нахуй-Нахуй — на спину к Баден-Бадену. А я и на трех ногах паскуду догоню.
      Так вечером и отправились на охоту: Гумберт-Гумберт на трех ногах, на нем Баден-Баден с двумя ногами, держит в них дубье да дреколье, а на нем сидит Нахуй-Нахуй, в ноге волчий хвост сжимает и поет такую песню:

                  Все боги спят,
                  Все святые спят,
                  Все медведи уснули
                  И в берлогах спят.
                  Только Волк не спит,
                  На диете сидит,
                  А диета страшна,
                  Все из наших ног.
                  Все из наших ног
                  Да из наших душ.
                  Берегись, злодей,
                  Мы к тебе идем,
                  Твою печень съедим,
                  Твой мозг съедим
                  И монаду сожрем!

      Волк уже к дому подходил, хотел этой ночью совсем свиней зарезать, потому что пропажу хвоста обнаружил. Услыхал он боевую песню, перепугался, кинулся бежать, дороги не разбирая, да и не заметил, как выбежал на замерзшее озеро. А в середине озера была полынья; упал туда Волк и утонул.
      Гумберт же Гумберт, Баден-Баден да Нахуй-Нахуй, Волка не найдя, долго по лесу бродили смертоносной пирамидой, песню горланили, птиц-зверей пугали. И так им это понравилось, что они и до сих пор по миру шастают; кто их встречает, до смертного часа вспоминает. А в избе свинской теперь Медведи живут — стра-а-ашные, аж жуть!

       Была у Лисы избушка ледяная, а у Вороны — гнездовая. Однажды выпал густой-густой снег и завалил Лисе избушку нафиг. Приходит Лиса с погулянок, смотрит — нету дома! Нигде нету! А мороз-то крепчает, а хвост-то мерзнет. Подумала Лиса, подумала, да и пошла к Вороне.
       — Пусти, — говорит, — Ворона, погреться!
       Ворона отвечает:
       — Полезай, только веди себя прилично.
       Лезет Лиса на дерево и поет:

                     У меня была из льда,
                     Только делась в никуда,
                     На фиг выкину ворону
                     Из вороньего гнезда!

       Услыхала Ворона такую песенку, затряслась, взмолилась ненастоящим голосом:
       — Уходи, дурища рыжая, подобру-поздорову! Не причиняй мне!
       А Лиса почуяла, как Ворону колбасит, еще громче запела, еще страшнее:

                     Я ползу, ползу, ползу,
                     Доползу и загрызу!

       Поняла Ворона, что напасть ей пришла неминучая, да и обернулась красной девицей с немаленькой двустволкой. Прицелилась девица в ружьё, подумала и ка-ак шандарахнет Лисе дробью промежду глаз.
       Лиса от дроби легко увернулась, потому что верила в неиллюзорность Матрицы, и с прежним задором поползла вверх. Но тут пошатнулось дерево, дрогнуло гнездо, не выдержало веса девичьего да отдачи неслабой. Упало гнездо вместе с девицей наземь и разбилось.С тех пор ни одна ворона не покупает двустволок.
       А Лиса до сих пор по дереву ползает, греется. Как согреется, так и настанет всему конец, а кто слушал — молодец.

Хотя, вообще-то, канарейка - тварь опасная. Так не уследишь, жало выпустит, и всё - пиши хана. И ведь не сразу помрёшь, а ещё помучаешься, понатужишься, скукожишься, да и ага, поволокут на погост с причитаниями. Не все, конешно, не все. Бывали богатыри - так те даже после такого выживали. Но это редко бывало, ох редко, да и давно. Дед-то сказывал, как ему его дед сказывал. Но никто такого чуда при нас не видывал. Лютуют канарейки нынче, да. Из города давеча агроном приезжал, на лысой голове очками елозил, сказывал, будто это радияция какая-то, али как её. Нам то неведомо. А пёрышки-то у неё, у канарейки, значит, хороши. В том же городе хорошую цену дают - из них потом модницам мастерят, да и слово-то какое... как бишь его? ненашенское. Буа, что ль?

Дед, когда отправлялся на канареек, обязательно валенки подбитые надевал, с подошвами - уух. Ну чтобы прочнее, а то тащить-то. В глаз ей целился, пёрышки жалел. А потом надо было ждать долго. Бывало, выйдешь на крыльцо, вглядываешься далеко-далеко - идёт. Волокёт. Иной раз даже по две канарейки притаскивал, ну так то по молодости, силища-то какая была!

Девочка шла в школу и несла с собой завтрак. По дороге к ней пристали мальчишки и решили отнять завтрак. "Бюэээ", -- сказала им девочка. Мальчишки в страхе убежали, потому что девочка несла свой завтрак в животике. Потом она долго сидела под осиной и грызла, грызла, грызла ее. Дура.

Какой досадный слоненок, — думали пчелы. Если пчел высасывать по одной, — знал слоненок, — будет слаще, чем заглатывать весь муравейник. Никогда, — думали пчелы, — никогда мы не видели такого наглого серого. Укусить, что ли. Если пчел высасывать по одной, — кушал слоненок, — будет слаще, чем заглатывать весь муравейник. Это не муравейник, — думали пчелы, — это мы, пчелы. Если пчел заглатывать по одной,— удивился слоненок, — они уже кончились.

Пчелы делись.

Дурак ты, братец, — думал муравейник, — дурак.

— Говорят, в этом озере полно грибов. А в том ельнике, говорят, утопилась жена лесничего. И вон за теми камнями тоже говорят.
— Это радио. Выключить?
— Не надо. В кои-то веки выбрался в деревню, надо же послушать, чем дышит народ.
— Да он, кажется, и не дышит уже...

Поймала раз лягушка большую навозную муху и откусила у ней три ноги.
"Хули ты делаешь, дура плоскостопая?! -- возмутилась муха. -- А если я тебе три ноги откушу?"
Сказано -- сделано; откусила первую ногу, обернулась лягушка мохнатою коровой.
Откусила вторую ногу -- стала корова владычицей морскою.
Откусила третью -- и лопнула муха от переедания.
А владычица морская подумала-подумала, да и откусила сама себе четвертую ногу; так и живет до сих пор.

Поймали раз браконьеры Ивана-Дурака, и ну пиздить.
"Попуститесь, добры молодцы! -- взмолился тот. -- Я вас за это из лесу выведу".
Делать нечего -- построились браконьеры и пошли за Иваном.
А солнце уже село...
Долго ли, коротко ли, да только утонули они все в болоте.
А на том месте вырос цветочек аленький, красоты небывалой, и квакал он человеческим голосом.

Поймал раз Иван-Дурак говорящую животную.
"Отпусти меня, болезный, -- молвила животная. -- Я тебе три раза пригожусь".
Ухмыльнулся Иван не по-детски.
Первый раз пригодилась ему животная в виде царевны.
Второй раз пригодилась в виде лягушки.
А третий раз не пригодилась, еще лягушкой порвалась.