zheniavasilievv

Сходил первый раз на мероприятие, именуемое «Квиз», что по своей сути является странным гибридом отгадывания кроссворда, «Брейн-Ринга» и телепередачи «Самый умный».

В какой-то миг вихрь чувств и спортивного исступления закружил меня столь неистово, что я забыл не только правильные ответы, но и сам вопрос о том, зачем вообще пришёл. Ум мой временно эмигрировал, оставив тело на произвол случая. Как я и предполагал, потерпел я сокрушительное фиаско, несмотря на то, что половина вопросов касалась современного кино, а другая половина — современной музыки. Любое новое дело для меня всегда начиналось с падения, и это не стало исключением.

Вопросы казались мне посланиями из параллельной вселенной. Однако благодаря им я узнал, что существует певица по имени Тейлор Свифт, многосерийный фильм «Очень странные дела» и кино «Человек-Муравей», что звучит либо как трагедия, либо как медицинский диагноз. Это именно та половина мира, которую я обычно не наблюдаю, ибо, как известно, я не смотрю сериалов и почти не слушаю современных песен, а если и слушаю, то без удовольствия и с укором.

Зато, к чести заведения, там дозволялось приобретать пиво, текилу и кириешки.

Наш коллектив состоял из Константина, Марины, ещё одного невероятно умного человека и двух девушек лет тридцати, которые щёлкали вопросы, как образцово прожаренные семечки. Благодаря этим светочам разума мы заняли почётное восьмое место из тринадцати — скромное положение, но философски устойчивое.

Лично я знал ответы лишь на семь вопросов из семидесяти, и лишь один из них оказался полезен команде — вопрос о «Левиафане» Андрея Звягинцева. А остальное они и без меня знали.
В настоящий момент я нахожусь в поиске новых форм активного досуга после семилетнего сидения в деревне, где я, не побоюсь этого слова, оброс мхом, тишиной и травой забвения, что, впрочем, было приятно, но теперь требует компенсации.

Да, писать тексты и создавать ролики… это безумно интересно, но мир мой стал слишком тонким, почти прозрачным. Всё, что раньше было плотным, осязаемым, теперь кажется воздушным, словно я скольжу сквозь невидимые стены. Так хочется снова почувствовать телесность мироздания: людей из мяса и костей, прохладу вод, упругость мяча на ноге… простые вещи, которые раньше казались само собой разумеющимися, а теперь стали драгоценностью.

Помимо кино, я хочу чего-то материального, живого: плавание, баню, футбол, театры, шахматный клуб с настоящими шахматистами с руками и ногами, велосипедные прогулки, рюкзачный туризм с палатками и преодолениями, политическую партию либертарианского толка — или, возможно, старые добрые посиделки в гостях.

Я не против и квизов, если в них будут вопросы о том, что действительно важно: о Людмиле Сенчиной, Кшиштофе Кесьлевском, австралопитеках, смысле жизни, горячих хетчбэках, Кирибати, Византийской империи… О том, что действительно важно. Ибо доказано: творческий человек должен быть достаточно ленивым — не ради праздности, а чтобы успевать видеть главное.






После квиза я вышел на улицу. Метель кружила вокруг, словно хрупкая ткань времени. Вечер был удивительно красив: снежинки летели в воздухе, лёгкий дурман виски слегка кружил голову.

И вдруг случилось дежа-вю. 1976 или 1977 год. Нижневартовск. Та же снежная зима. Те же вечера, наполненные смехом и восторгом. Мы бесконечно играли в хоккей, катались с горок, подожгли старую будку, а потом принялись рыть тоннель в снегу. Казалось, этот зимний вечер никогда не закончится. Где-то играло «Арлекино», а сквозь пелену снежных искр светились окна далеких домов.

Прошло полвека. И вдруг я снова ощутил тот аромат жизни, ту лёгкую радость существования, которую когда-то давно потерял. Возвращаюсь домой — и сердце странно трепещет. Счастье, нелогичное, почти невозможное, но оттого ещё более настоящее.

Сегодня я вышел в Открытый Космос, то есть — сошёл в общественный бассейн и там, бултыхаясь, вкусил наслаждение, поистине божественное, почти что фимиамное. «Что ж тут такого?» — спросите вы? А я вам отвечу: для меня ныне это деяние — подвиг, сравнимый с переходом Суворова через Альпы в одних купальных панталонах.

Ибо спортом я не занимался уже семь лет, три месяца и два високосных дня. Мне было стыдно обнажать своё бренное туловище пред честным народом, ибо плоть моя отвыкла от подвигов и склонна к размышлениям о пирожках. Однако ж, к величайшему моему утешению, в бассейне оказались исключительно старцы и старицы, лет эдак по восемьдесят. И тут я понял: я не хуже их. А местами — даже бодрее, ибо не хрипел и не звал акушерку.

Помышляю весною предпринять поход и на футбол. Для начала месяца три постоять в рамке, подобно иконе, молчаливо принимая удары судьбы мячом в лицо. А после — выбежать в поле и наложить десяток голов как Холланд. Сто пятнадцать килограммов веса — груз, конечно, нешуточный, почти что рояль на спине. Но, как ни парадоксально и ни возмутительно для законов физики, я уверен: смогу даже при столь грузном теле забить больше голов, чем все остальные.

Физическое же напряжение, доложу я вам, есть величайшее удовольствие в жизни человеческой. Эндорфин выбрасывается с таким бесстыдством, что вино краснеет и уходит в монастырь.

Самый сокрушительный удар по всей завиральной идеологии вокизма наносится не словами, а живым воплощением их собственных грёз. Вокизм 21 века вырос из неомарксизма века 20-го как Гоголь из Шинели №6. Возьмем биографии и работы самых известных неомарксистов.

ФУКО

Жил да был Мишель Фуко, человек, чей ум был острым, как шпилька для дамской шляпы, и столь неистовым, что бывалым капиталистам становилось дурно при одном упоминании его имени.

В «Словах и вещах» (1966), том удивительном трактате, где каждая фраза сверкает интеллектуальной пудрой, Фуко объявил, что “человек был изобретен недавно”. Ах, какое изумительное открытие, какое чудесное новаторство. На деле же оказывается, что наш уважаемый Мишель имел в виду ровно следующее: только после эпохи Возрождения факт бытия человека — не крестьянина, не солдата, не дворянина, а именно человека как категории — обрел ту особую важность, которой мы его ныне наделяем. С той же логикой мы могли бы провозгласить динозавра величайшим нововведением современности, и никто не посмеет возразить.




Кроме того, Фуко заявил: дурдом, тюрьма, суд, детский сад и даже больница, где лечат людей от поноса – всё это изобретения Мировой Буржуазии. Ах, вы только представьте: пошёл дождь — и виновата буржуазия. Снег? Тоже она.

Не утруждал себя Фуко скрупулёзным сбором доказательств — зачем, коли есть парадоксы. Но ах, ирония судьбы. На склоне лет наш Мишель заболел СПИДом, ибо был столь голубым, что даже суровые гомосексуалисты Сан-Франциско смотрели на него с трепетом и лёгким ужасом, как на мифическое существо из сказки о философах и вампирах. И что же? Он побежал сверкая пятками в больницу, которую сам же когда-то сам же заклеймил как буржуазный инструмент угнетения. В тот самый «Сальпетриер», бывший дурдом. Там, он и встретил свой логичный конец.

САРТР

Сартр горячо поддержал террористов, расстрелявших израильских спортсменов на Олимпиаде в Мюнхене в 1972 году.



По Сартру выходит, что “Рабочий” — не плоть и кровь, не уголь и пар, а сияющая абстракция, созданная из пылкой риторики левых мыслителей. Если абстрактный рабочий вдруг перестает соответствовать замыслу интеллигенции, его можно без колебаний отправить на метафизическую свалку, где он растворяется в воздухе философского торжества.

И вот антибуржуазная риторика Сартра, словно лезвие дамасской стали, изменила язык и повестку дня французской философии, разжигая революционные амбиции студентов, прибывших в Париж из колоний. Один из них, вдохновленный, позднее вернулся в родную Камбоджу и воплотил «тотализирующую» доктрину, где буржуазия стала мишенью серийности и инаковости, а все преграды реального мира смело игнорировались.



На лучших парижских вечеринках Сартр присутствовал, как джентльмен высшего света, сопровождаемый дымкой интеллигентной абсурдности. Гошист же, мудро расставив приоритеты, лает лишь на того, кто кормит его, демонстрируя тем самым более здравый инстинкт самосохранения, чем все эти философские штучки вместе взятые.



В итоге, когда читаешь эти истории, невозможно не улыбнуться: философия становится балом абсурда, а мир — сценой, где реальные события превращаются в театральные метафоры, где каждый рабочий — всего лишь декорация, а Сартр — несравненный маэстро всего действа.



АДОРНО

Книги великого левого философа Адорно, вместе с творениями его спутников из Франкфуртской школы, ниспослали волны учёности и умственного смятения на головы “новых левых”, так что даже сама Анжела Дэвис не могла устоять перед блеском его семинарских прозрений. Но увы, гремучий ветер студенческих движений 1968—1969 годов, подобно буре на море, столкнул философа с юными левацкими мореплавателями.

Сначала наш профессор мирно беседовал с представителями Социалистического союза немецких студентов, после чего студенты принесли растяжку с надписью:

"Левые фашисты Берлина приветствуют Классициста Тедди!"

Представляете: философ в очках, со всеми достоинствами академической строгости, стоит, а перед ним пляшет молодежь, словно в маскарадном бале абсурда. На попытки сказать, что произошло чудовищная ошибка, товарищи студенты, ему отвелили:

"Профессор Адорно всегда готов засвидетельствовать склонность западногерманского общества к бесчеловечности. Однако он отказывается высказать своё мнение, столкнувшись с конкретным проявлением бесчеловечности. Он предпочитает молча страдать от противоречий, которые он перед этим констатировал."



А потом новые комсомольцы решились устроить политическую дискуссию в опечатанной аудитории. Три смелые студентки обнажили перед профессором грудь. Адорно вызвал полицию. Ах, это была его последняя лекция, подобная финалу оперетты, где маэстро падает замертво от аплодисментов и цветов.

После стольких химерических происшествий профессор бежал стремглав в Швейцарию для работы над “Эстетической теорией”. И там, в тиши горных озёр и швейцарских часов, его сердце, изнурённое бесконечными диалектическими размышлениями и лепестками роз, остановилось навсегда — как финальный аккорд в симфонии, где смешное и трагическое сплелись в невообразимый узор.

АЛЬТЮССЕР

Алютюссер задушил свою жену.

Но говорят, что удушение супруги, совершённое им в приснопамятном 1978 году, было не столько делом рук, сколько делом доктрины: ответом на её крамольный «ревизионизм». Иначе говоря, философия, не найдя выхода на бумаге, нашла его в спальне. Так семейная жизнь была принесена в жертву чистоте теоретической линии — жертва, надо признать, не предусмотренная ни одним катехизисом, но вполне в духе времени.



Остановимся же на трудах Альтюссера с особым вниманием, ибо именно он предложил образчик языка столь тщательно закупоренного, что в него невозможно просунуть ни вопрос, ни сомнение, ни, упаси Боже, ответ. На этом наречии дозволено изъясняться лишь теми формулами, которые понятны исключительно тем, кто заранее отрёкся от способности мыслить вне их. Альтюссер прекрасно понимал: первой целью всякой революции служит язык. Надлежит создать новояз — такой, где истина почтительно выведена в отставку, а на её место усажена власть, которая затем, слегка сменив вывеску, объявляет сей подлог «политикой истины».

Характеристики, раздаваемые этим языком с неутомимой тоталитарной щедростью, обнаруживают занятную особенность, на которую указывали и иные наблюдатели: все несогласные аккуратно спрессовываются в единый ком под названием «Единое Зло». Зло это, подобно мифическому зверю, имеет множество голов, но всегда одну и ту же вину — несогласие.



Данный пассаж превосходно иллюстрирует тяжеловесную и подозрительно самовращающуюся прозу Альтюссера, где мысль кружится вокруг себя, как безумец в воображаемой клетке, старательно измеряя шагами собственную ограниченность. Основную идею Альтюссера можно выразить с обезоруживающей простотой: “понять идею — значит усмотреть, что в ней содержится идея”. Однако же сей заколдованный круг, выстроенный из одной лишь тавтологии, действует гипнотически, указывая на некий «глубинный смысл», который, по всем признакам, всегда лежит под поверхностью — вне досягаемости, но непременно рядом, как истина в руках власти.

ЖИЖЕК

Был еще один такой бородатый коммунистический философ Жижек. Впрочем, почему был. Он до сих пор есть.

Жижек, заехал на машине абсурда так далеко, что сумел поставить знак равенства между Кантовской категорией и де Садовским эротическим энтузиазмом — и все это с видом человека, вынырнувшего из собственных размышлений, словно из парового котла.

В классическом неомарксистском анализе идеология понимается функционалистски, то есть как система иллюзий, с помощью которой власть обретает легитимность. Жижек же утверждает: если мысль левая, реальность может быть отменена. Не важно, что делаете вы, важно лишь, что вы думаете о своих действиях — и мысль эта всегда как воронка в абсурд, куда реальность с удовольствием проваливается.




Новые левые мыслители, облачившись в рясы новояза, начинают свои наступления с языка, ибо язык — это стратегическое орудие, устраняющее согласие и вынашивающее будущую власть. Материальные силы, антагонистические отношения, структуры доминирования, «генерические процедуры», большой
Другой, товарный фетишизм — весь этот сложный оркестр словесной мистификации призван превратить социальный мир в неприступный замок для обычного разума, словно буржуазия, оказавшаяся в лабиринте зеркал.

Каждый факт сжимается до фрагмента старой гегемонии, осуждённый как фетиш, отброшенный ризомами, оторванный квадратным корнем из минус единицы; а Жижек напоминает: Реальное — иллюзия, а ты, пытающийся его защитить, вовсе не экзистируешь. И вот нам предлагается не отвергать террор, а перизобрести его, ибо Гитлер и Сталин, по мнению философа, недостаточно жестоки, а сталинизм — слишком этичен.

ЛУКАЧ

Самым позорным неомарксистом был Лукач. Лукач провозгласил: «Коммунистическая этика требует высшего подвига — действовать безнравственно!» Он мечтал жить в СССР, что и осуществил.

Когда Лукач приехал в Москву в 1930 году, он явился туда, как герцог на бал, но тут же его заставили каяться. Он был подвергнут процедуре унизительному самобичеванию, ведь его «История и классовое сознание» был осуждена на V Конгрессе Коминтерна. «Ревизионизм», «реформизм», «идеализм» — какие сладкие слова для уст зрелого аристократа мысли. И Лукач, сам того желая, повторяет их вслух, словно делая реверанс перед критическим трибуналом.



Каждый раз, когда менялся курс ВКПб, Лукач пересматривал свой марксизм и чуть ли не призывал расстрелять себя как бешенную собаку. Но умудрился с хитро приподнятой бровью осторожно обойти все ловушки реальности, чтобы, подобно магу, творить заклинания на страницах своих трактатов.

Лукач как мастер лицемерия превратил реальность в лабиринт, где любой факт, сопротивляющийся «тотальной» теории, немедленно обрекается на эмпирический ад: «Тем хуже для фактов!».

Философы науки знают Дюгема и Куайна — теорию можно подогнать под любые данные и данные под любую теорию. Но Лукач идёт дальше: он отвергает данные вовсе, как зловредный алхимик, превращая марксизм в чудесное существо, празднующее триумф над наукой и здравым смыслом.



Любой современный мыслитель, осмелившийся не согласиться с постулатами марксизма, немедленно объявляется «буржуазным». А истинный марксист — «пролетарий». Термины, как комические маски, лишь имитируют социальную реальность. Лукач, вооружённый этими словами-паразитами, словно фехтовальщик, колет ими каждую мысль, отклоняющуюся от канона.

И если кто осмелится заглянуть в голову обычного рабочего — ах, это грех величайший. Ошибка «оппортунизма». «Путаешь психологическое состояние пролетария с классовым сознанием пролетариата». Говорить от лица рабочего может только партия, и партия непогрешима, как королевский монарх в парадном сюртуке.

Пролетарское мышление вне классики марксизма — мираж. Метод — диалектика, передаваемая от Фихте через Гегеля, Фейербаха, Маркса и Энгельса, к Ленину и, наконец, к Лукачу — потомственному барону, ученому и эстетствующему заговорщику.

БАДЬЮ

Жизнь же другого теоретика Бадью, невольно наводит на память одно леденящее душу изречение доктора Лакана, утверждавшего, что «всё существующее существует лишь постольку, поскольку оно не существует». Иными словами, если вы что-то видите — немедленно сомневайтесь.

Особенно горячо разделяют сие убеждение те, кто имел счастье (или несчастье) посещать семинары означенного заклинателя. Там, на глазах у почтенной публики, с поразительной ловкостью стирались целые кварталы реальности: сначала исчезал субъект, затем — не к ночи будь помянут — Большой Другой, следом пропадали сексуальные отношения, потом сам слушатель обнаруживал, что он не экзистирует, а в довершение всего выяснялось, что его стремление к истине подозрительно прикрывает нечто хирургического свойства. Публика аплодировала, ибо исчезать коллективно всегда веселее.

Однако же умственные упражнения Бадью устремлены не к скучному Бытию (слишком уж оно есть), но к Событию — слову столь величественному, что его пришлось вынести прямо в заглавие. Истина, по сему учению, не имеет ни малейшего отношения к тому, что существует: она вся помещена в Событии, как варенье в банке, и подлежит вскрытию лишь при наличии революционного ножа. Посредством этой теории автор с неослабевающим рвением пытается реанимировать революционное сознание — пациента, который, по всем медицинским признакам, давно скончался, но всё ещё значится живым в регистрах философии.

Можно часами колотиться лбом о смысл подобных пассажей, но смею утверждать: переводу они не подлежат. Ибо состоят из мыслей, не связанных ни между собой, ни с действительностью, ни даже с соседними абзацами. Контекст, который обычно придаёт словам значение, здесь аккуратно вынут, как скелет из рыбы, и выброшен за ненадобностью. И в этом, собственно, и заключается весь их смысл: подобно матемам Лакана и ризомам Делёза — тем самым философским вросшим ногтям, — они приучают к новому образу мышления, который с железной надёжностью направляет любой разговор в заранее нужную сторону, независимо от того, стало ли хоть что-нибудь понятнее.



Особой же новинкой от Бадью является представление теории множеств в качестве онтологии, то есть науки о чистом бытии, и попытка переписать всю философию на языке «матем» — обрывков математики, вырванных из родной среды и снабжённых магической аурой доказательства. Эта алхимия даёт на выходе удивительный сплав смысла и бессмыслицы, терминологических недоразумений и восторженных сравнений, где каждая ошибка подаётся с видом откровения.

По уверению самого автора, существует четыре проверенных способа приближения к великим, то есть непременно революционным, событиям: любовь, искусство, наука и политика. Все они были торжественно окрещены «генерическими процедурами» — термином, значение которого остаётся столь же туманным, сколь и благородным. Впрочем, смысл его всегда один: какие именно математические формулы можно использовать, чтобы прикрыть главную цель — освятить собственную утопию авторитетом арифметики.


ЛАКАН

Особую же роль в сем карнавале играл доктор Жак Лакан — человек, который не пропускал ни одной юбки, утверждал с академической серьёзностью, что сексуальных отношений не существует. Высказывание сие, надо признать, звучит особенно убедительно из уст серийного соблазнителя, не делавшего различия между пациенткой и гипотезой.

Любовь к истине, уверял Лакан, есть любовь к тому, что истина скрывает, а именно — к кастрации. После нескольких страниц подобных признаний читатель, продравшись сквозь заросли терминов, начинает подозревать, что главный объект значения при буржуазных условиях столь же реален, сколь квадратный корень из минус единицы, особенно если извлекать его из эго со знаком минус. И тут внезапно становится ясно: расстояние между объектом a и экзистенцией e примерно равно расстоянию между Фрейдом и аферой — различие заметное лишь специалисту.

Излагается всё это не в форме спора, Боже упаси, а в виде бесконечного потока абстракций, из которого с предусмотрительностью удалены всякие упоминания о жизни, людях и событиях. Ключевые слова складываются в ящики, ящики запираются, ключ выбрасывается в Сену, а реальность объявляется вульгарной.

Именно здесь и раскрывается тайна успеха Лакана: он обнаружил неисчерпаемую силу бессмыслицы, если та подаётся с выражением личной харизмы и математической мимикой. Он доказал, что значение — вещь необязательная, почти неприличная. Достаточно нескольких матем, уверенного тона и взгляда человека, знающего тайну, — и вот вы уже участник формирования революционного сознания, не запачкав ни манжеты, ни совесть.

Тем временем новые левые интеллектуалы пришли к блестящему выводу: доказывать марксизм не
требуется — надлежит описывать мир так, словно он уже доказан. Каждый факт должен дрожать и резонировать с воображаемым голосом угнетённых, доносящимся издалека, желательно с эхом. Экзальтированному уму, погружённому в собственную «процедуру истины», нет нужды смотреть под ноги, где валяются трупы обыденности. Истинно благими объявляются лишь те, кто посвятил себя науке, любви, искусству или политике. Юристы, фермеры, сапожники и сиделки — люди второго сорта, ибо заняты реальностью. Таким образом один известный философ весьма деликатно описал собственную биографию и объявил себя спасённым.

На кону, впрочем, стоит не благо, а власть. И победа достигается с изяществом фокусника: квадратный корень из минус единицы, метко брошенный в оппонента, немедленно лишает того морального достоинства и, по метафоре, всего остального. Истина подчиняется необходимости, необходимость — относимости к делу, а дело, разумеется, всегда моё.

Обильные ссылки на редкие труды по физике частиц, антропологии и музыковедению служат для окончательного устрашения читателя. Если же вам возразят, что всё это — игра со смыслом и бессмыслицей, то именно так и задумано: бессмыслица объявляется столь же законной формой общения, как и смысл, а логика — буржуазным предрассудком.

Если вы способны воспроизвести этот язык, не обременённый истиной, наблюдением или искренностью, вас непременно ждёт высшая оценка. Ибо главное — не мыслить, а звучать. Революция, как известно, начинается с фальсификации: сперва языка, затем реальности, а там уж как пойдёт. Так было и при великих революциях, и в университетских городках, где псевдоматематика, политический экстаз и богатое воображение сошлись в едином экстатическом хоре.



Шасси сей машины абсурда было собрано Лаканом — психиатром столь эксцентричным, что принимал пациентов быстрее, чем цирюльник клиентов, иногда совмещая терапию со стрижкой. Его метод состоял в том, чтобы научить пациентов мыслить тем же языком, что и он сам, — что, разумеется, исключало возможность выздоровления, но обеспечивало преданность.

Так и вышло: славу обеспечило не излечение, а влияние. Истина тут ни при чём. Главное — объявить себя на правильной стороне истории, и тогда всё дозволено, всё прощено и всё смешно. Особенно — реальность.

ХАБЕРМАС

Хабермас считал, что на свете есть только буржуазия и угнетенные мавры, к котором он относил всех женщин, независимо от их цвета кожи. И все что происходит в мире – это эксплуатация первых вторыми.

И тут, между прочим, возникает чисто философская дилемма: куда отнести футбол, джем-сейшен, секс, богослужение или семейный ужин? Хабермас, как великий загадочник, оставляет это на ваше усмотрение, не говоря, исключает ли он их, обнимает ли их или поставляет в виде меню к обеду.

Так что же нужно делать. – Нужно освободится!

Освобождение, по версии Хабермаса – это прежде всего освобождение языка. Какой парадокс: язык, пленённый в цепях бессмысленного жаргона, вдруг объявляется свободным и идеальным, словно голубь, который до этого дня провёл жизнь в конюшне, изучая Платона и отчёты налоговой.



Попробуйте вытащить хоть какой-то смысл из книг Хабермаса. Они словно составлены комитетом ленивых троллей: каждая глава – отдельная «разнарядка», где одна-единственная мысль занимает страницу или две, и вы скользите по ним, как кошка по льду, пытаясь понять, куда ведут все эти тропы и тупики. Ах, конец текста никогда не наступает Он ускользает, как сапоги на босую ногу.

Это чистый обман. Определения поглощаются тавтологиями, а тавтологии – определениями, и вы, уважаемый читатель, внезапно ощущаете себя археологом в руинах древнего языка, где каждая лопата – это новая загадка.

И, наконец, венец всего этого – параноидальный интеллект! Он так боится потерять иллюзию своей непогрешимости, что преследует всех, кто смеет взглянуть на текст иначе, чем он велел. Язык этот, лишённый значения, существует ради власти, а синтаксис его – как мушкетёр с обязательным шпагоносным приличием, охраняющий абстрактное господство.

Сборная Норвегии по футболу никогда не проигрывала таким великим и могучим сборным как Бразилия и Аргентина. Казалось бы, абсурд сам по себе — норвежцы, зимние дети суровых фьордов, на зеленом поле способны конкурировать с южноамериканскими демиургами мяча. Но давайте же окунемся в эту замысловатую историю.

С Аргентиной Норвегия встречалась дважды. Первый раз, в том самом 1986 году, когда мировой болельщик затаил дыхание, наблюдая за феноменальной игрой Марадоны. В этот момент весь мир оказался в его власти, и Норвегия в ту пору, без сомнения, была весьма изумлена, побив команду самого Марадоны со счетом 1-0. В 2007 году, как в каком-то чудесном хороводе фортуны, Норвегия снова как неуловимый ларчик победила Аргентину теперь уже с результатом 2-1. И вот тут случилось нечто поистине курьезное: в том самом матче Месси, чье имя теперь сверкает как звезда на футбольном небосводе, был на поле все 90 минут, но это не помогло Аргентине.

А уж что касается Бразилии, самой футбольной страны мира, в которой даже облака на небесах, кажется, танцуют в такт с мячом, то и они тоже были всегда биты викингами. Четырежды, Норвегия встречалась со столь страшным противником. И дважды, представляете, она победила, дважды завершив матч ничьей! Особенно же чудовищно разворачивалась история матча 1997 года. Разгромить Бразилию 4-2, где в рядах играли такие титаны, как Роналдо-Феномен, Ромарио, Роберто Карлос, Кафу и Дунга, — это ли не парадокс науки?

Но... Ах, да, все это были лишь товарищеские матчи.

И вот он, финальный аккорд - На Чемпионате Мира 1998 года, в самой Франции, в составе бразильцев, на поле встали те же великие герои — Бебето, Роналдо-Феномен, Кафу, Роберто Карлос. Но разве могло это помочь? Нет, конечно. Не помогло. Бразилия снова оказалась в роли побежденного. Норвегия за 15 минут до конца матча летела 0-1. И вылетала из Чемпионата Мира. Не в силах терпеть я выключил телевизор. Какой же был у меня восторг, когда, выяснилось, что Норвегия нанесла кудесникам поражения 2-1.

Я выиграл, представьте себе, 320 долларов у букмекера в гривнах. Да, не удивляйтесь, ибо сама сумма столь скромна, что едва ли достойна упоминания в разговоре о великих достижениях. Однако суть в том, что выиграл я не лично, а через... эдакую посредницу, жену Олю, которую мы все знаем как даму с характером железной воли. Она в ту пору пребывала в Харькове, я, в Нижневартовске в аспирантуре. Но как же мог я сам поставить ставку, скажете вы, в столь отдалённом уголке цивилизации, как Нижневартовск, где букмекерских контор, тогда пока еще ни одной не было?

И вот Оля, с коляской, в которой тихо посапывала младенец Аня, решилась на путешествие после моих настойчивых просьб. И не куда-нибудь, а прямо в самую пекарню ставок, на Сумскую, в самом сердце Харькова. Ужас, мои дорогие, охватил всю толпу, когда она, с видимой решимостью, подошла к окошечку и, не колеблясь, сделала ставку на Норвегию в матче против Бразилии. Казалось бы, какой сумасшедший ум мог позволить себе поставить столь невообразимую сумму на победу той самой Норвегии? Однако Оля, не обращая внимания на мир вокруг, уверенно поставила 100 долларов на этот странный исход.

Она потом рассказывала, а я могу лишь с почтением повторить, что в тот момент, когда все мужики в очереди, потрясенные и озадаченные, наблюдали за её поступком молчали. Лишь один из них, дабы сохранить приличие, пробормотал в тоне восторга: «Это сильно». И не сказал больше ничего, ибо слова иссякли, как вода в пустом сосуде.

А сама Оля, как настоящая героиня, покинула заведение, оставив за собой только след в воздухе, как если бы она была не более чем легким, воздушным вихрем, коим и должна быть женщина, когда она совершает нечто поистине величественное и абсурдное одновременно. Ведь кто ещё, кроме неё, осмелился бы на такой подвиг, в то время как мужчины, грубые и неуклюжие, лишь смотрели и теряли всякое достоинство? Вот так, между прочим, я и выиграл свои 320 долларов, а сама судьба поиздевалась над здравым смыслом и пропорхала мимо нас в своем абсурдном танце.



Ах, как бы смешно это ни звучало, но иногда именно в самых неожиданных поворотах судьбы скрывается настоящая магия! И в этом году назло все я хочу поставить уже тысяч 20-30 рублей на победу сборной Норвегии по Футболу на Чемпионате Мира по Футболу, то есть на первое место в финале. В разных конторах, а то деньги не отдадут.

Вот такой вот Парадокс Вселенной такая вот Ирония Судьбы или с Легким Паром. Норвегия, холодная, как ледяной север, оказывается победителем в мире, полном солнца и жарких джунглей.

Фильм Фрица Бюттегера «Ужасы паучьего острова» — настолько нелеп, что долгое время занимал почетное последнее место в рейтинге IMDB, пока не был вытеснен легендарным «Морозко» Александра Роу на полтора года. Это именно то кино, каким его видел Луи Деллюк.

Ни логики, ни формы, ни содержания, ни сюжета, ни игры актеров. Фильм наполнен таким сиянием, что заставляет зрителя проваливаться в его пространство как проваливается всякий после полутора бутылок абсента. “Ужас паучьего острова” - наглядное доказательство того, что кино — это не литература. Это искусство иного рода. Здесь слова и смысл становятся неважными.

В конце этого текста будет Формула Любви.

Как ни дико сие прозвучит, но, по всем приметам небесным и земным, я сделал вообще первый англоязычный анализ фильма Марка Захарова. Канальчик мой, увы, ещё младенец — всего полтора месяца от роду, — а посему подписчиков вокруг него столь же мало, сколь мух зимой в Сибири. Однако душа моя сим не смущается, ибо русский мой ютуб-канал рос скачкообразно, подобно гигантским кузнечикам.

Первый скачок произошёл от ролика о Приключениях Буратино — примерно двести душ подписались, словно по мановению райского дирижёра. Второй скачок — от синематографического размышления «В моей смерти прошу винить Клаву К.», где около ста двадцати зрителей прискакали за 2 недели.
И, наконец, третий, самый могучий скачок случился после видео о советском кино онтологического бессилия — семьсот подписчиков за 2 месяца, словно семьсот витязей, внезапно восставших на мою поддержку.

Я, конечно, же далеко не эксперт по продвижению, но стал кое-что понимать. Все просто - если хочешь, чтобы было много подписчиков - нужно делать интересные ролики. А что интересно? Это можно понять через аналитику ютуба.

Формула любви ютуба приблизительно такая:

1. Надлежит иметь среднюю длительность зрительского просмотра ролика минут восемь-десять и выше.
2. Нужно удерживать внимание аудитории хотя бы на сорок–пятьдесят процентов от длины ролика и выше.
3. Нужно нарисовать превью (картинку к ролику) столь кликабельную, чтобы процент кликов достигал семи–восьми процентов и выше.

Но тут скрыта засада, достойная пера Кафки, — ибо для малых каналов Ютьюб действует по принципу
футбольного ВАРа, только куда более сварливого. Представьте-с: вы — доблестная Дания, что в лето 1992-е выиграла Европейский чемпионат. И вот, вместо того чтобы вручить вам Кубок и медали немедленно, суровое УЕФА возглашает:



— А ну-ка, погодите! Мы проверим, не нарушили ли вы что-либо, начиная с отборочного матча против славного Люксембурга в сентябре 1990 года!
И проверяют — скрупулёзно, беспощадно, как тётушка, пересчитывающая чужие вареники. И лишь, если нарушений не сыщется, — через двенадцать месяцев снисходительно говорят:

— Ну ладно уж, молодцы, забирайте свой Кубок.

Так и у меня: Буратино выстрелил через полтора года после размещение, набрав вместо трёхсот просмотров — сразу тридцать тысяч и 200 подписчиков.

Клава К. раскрыла свои объятия через девять месяцев — и сорок скромных просмотров превратились в девятнадцать тысяч сияющих глаз.

А про советское кино — оно выстрелило довольно резво, но только после глубокой алхимической переделки ролика спустя полтора месяца. Как это ни странно, но тюнинг старого ролика может усилить его в 300-400 раз по просмотрам.

Однако! Есть и плюсы. Коли репутация и масса подписчиков уже нажита, всё идёт резвее, легче и веселее, словно по маслу.

Но в начале пути — ах! — лишь муки, стенания и страдания, достойные какого-нибудь юного поэта.
Сего дня на русском моём канале пребывает ровно 1 355 подписчиков, и, казалось бы, отчего ж мне не продолжать взращивать сие прелестное цифровое детище? Ах, будь всё так просто, я бы с наслаждением плёл новые видеонарративы.

Но — увы и ах! — Путинская Деспотия, подобно некоему угрюмому надзирателю в сапогах из чёрного морока, лишила отечественных творцов монетизации. Россия, стыдно сказать, ныне — единственная держава на Планете Земля, где денежные капельки с Ютуба почти не струятся. (Есть конечно методы, но они не прямые, а через прошения и альянсы).

Посему я принуждён был открыть англоязычный канал в Северной Македонии, дабы хоть где-то моя скромная видеодеятельность могла дышать свободным воздухом.

И, признаться, меня это приводит в раздражение - и без того продвижение канала — дело тяжёлое, как перенос рояля по лестнице, а тут ещё, простите великодушно, какие-то тёмные личности творят всяческую ересь и нестроения, будто специально желая вывести ютубера из душевного равновесия.

Посему ныне все мои усилия сосредоточены пока на трёх китах Ютюбного Бытия:

во-первых — на кликабельности,
во-вторых — на длине просмотра,
и, в-третьих — на среднем проценте сего самого просмотра.

Но, ах боже мой, какое же это мучительное занятие — удерживать все три добродетели разом! Стоит приподнять одну, как две другие мгновенно хандрят, капризничают и падают духом.

И знаете, это удивительным образом напоминает формулу любви в жизни. Ведь крайне затруднительно быть одновременно и ослепительно прекрасным, и неприлично богатым, и беспардонно умным. Можно, разумеется, попытаться, но Вселенная обычно смотрит на такие амбиции с лёгким, но ощутимым смешком.

Однако сыскался один парадокс: если у вас повсюду по четвёрочке — красота на четыре, ум на четыре, богатство, ну, на четыре с половиною миллионов рубликов — тогда ваши шансы на любовь вдруг вырастают скачкообразно, как подписчики у канала, внезапно благословлённого Алгоритмическим Ангелом.

Но ежели в табели о рангах у вас значатся оценки 5, 5 и… 2, или 5, 2, 5, то всё сие великолепие падает вниз тяжёлой гирей.

Вот таков закон мироздания: прекрасная и круглая средненькость порою куда могущественнее ослепительных перекосов.