Очень.

Заплаканные потаскухи кушают запеканку у стойки вокзальной закусочной. Спешат мимо господа с борсетками. Осень. В ней читаем С как Ч.

Берег.

Над зимнею свинцовою волной взлетает тихо лодка. Любой войне конец. Но на камнях цветение навечно. Он ожил и вернулся молодым. Поймав рубашкой ветер. Всё. Начнётся. Снова.

Драма.

Товарищ Рюй поспорил с товарищем Буем о деньгах. Один считал их своими. Другой не выпускал их из рук. У первого наготове была хорошая сабля. У второго в кармане жакета имелся пистолет. Один – суровый крестьянин, второй – эстетствующий дрищ. Но оба пострадали одинаково. Деньги достались товарищу Ли Сяо Лунь Юй, который отродясь не держал в руках ни ятаганов, ни пистолетов. Но был проворен. И таков.

Припев.

На Плющихе сакура зацвела наутро. Полюбила трактористка парня-пианиста. У него ухмылочка, ямочки на щёчках. У неё – малявка дочка и ещё два сына.

Тысяча и ещё одно слово о любви.

Сырая булка, деревянный дом, звезда с утра маячит в небе хмуром, и почтальон на матацице скачет. В ухаб нырнул – не поминайте словом. Полные любви летят конверты над полями низко. Знать, опять к дождю.

Duo

xxx

Панбархат, золото, войлок и песок, немного в сторону, немного солнца в поясок. По трижды проклятой пустыне, где гибнут даже вши в её причёске, где каждый след её носильщиков и остатки её скудных трапез и испражнений – всё сотрёт Ветер Пятидесяти Дней.

xxx

В конце путешествия он наконец извлёк из-под сердца пулю и немедля положил её под язык. Метнул свой кабар во влажный песок и опустился следом, наощупь. Тягучей волной ветер поднял флаги, трепетно-жарким шорохом шёлка опутан. В непроглядном песке он увидел белую серну из детства, разбитый кувшин на пороге, венозный рельеф её рук.

Тихо, родной. Останься, родная.

Daughters Walk Daydreaming

Как чья-то дочь не очень удачливая, как чья-то кость, дождями омытая, как лист в прожилках прозрачная, как сон некрепкий, предутренний, как буквица, что недописана, как русло реки опустелое, как гибкая тень камышовая, как птица на ветке угасшая, как божья корова печальная, брела в листопаде солнечном, заплетая шагами дорогу, засыпая во сне, в котором давно уже спит, смешная Собака Павлова.

Speaking to Orkhan

“The lesson always rises out of story, not the other way around.”

Полезно знать радетелям культурным, поборникам патриотизма и других несчастий. Идеалогия – негодная основа для трудов, хоть творческих, а хоть бы и каких угодно.

“Never write to the reader’s level but to your own.”

На свете не было и нет таких умельцев, что могли бы притвориться дураками или сымитировать работу интеллекта намного выше, чем дано. Не воспаришься и не проломишь дно.

“Oh, luckless creatures, staring at the west from a ship heading eastwards.”

Не так уж и несчастны. Обмен плодами эволюции между востоком и западом, бывало, протекал непросто, но изоляция трагичней подражанья.

“Never sit at your desk, until you have your first line.”

Вот и нет. Из пустоты рождаются начала – хрустальные, изящные вдвойне. Бывает, что пасьянс вербальный основан ни на чём, но жив и ярок, и даёт побеги.

“The reader is a married man with four children and the mentality of a twelve-year-old who has to struggle to make ends meet.”

И жалеть его не стоит. Пусть после чтения он станет, наконец, мужчиной – не плотью только, но умом.

“The reader is as ungrateful as a cat.”

Благодарность – мечта всех дилетантов. Рожать детей, кормить котов, писательствовать ради благодаренья – верх глупости. Пиши за деньги, рожай ради любви, корми от щедрости.

“Always answer readers’ letters on your column, if no one’s writing to you, write letters to yourself and answer them.”

Ничего нет яростней и злее переписки с самим собой. Иному прохожему простишь лишь из одной вежливости, но себе надаёшь тумаков сполна.

“Write in agony, and you’ll get ulcers.”

Написанное в исступлении смешно читать и дураку.

“All women are mirrors.”

Но некоторые не отражают даже света.

“Never forget that the world is against us.”

И потому не вскормить в себе ответную ненависть есть поступок, достойный Человека.

“Never use epigraphs – they kill mystery in the work.”

Скажи своё. Чужое – оставь читателю на выбор.



Private: *

В первом классе внушали мне понимание буквы М путём ея начертания. Чего только на неё не начинается, что только ею не заканчивается. Хотя если подумать, ничего необычного. Ну, ясен пень, важное мама-мыла-раму, слипшееся воедино навечно, и муа-муа, макака, манюся, мавпаторий, маасква-стаалица-чьей-то-родины, мамба-мамба, нарьян-мар, гиппопотам. В общем, буква полезная, прямо скажем. “М-м-м… М-м-а… М-м-у…”, – и вдруг буква М прорывает границы трансцендентного и наступает кульминация сюжета. “Паппа”, – малюет решительно Настуся и сверху приделывает крышу, и сразу ясно, кто есть кто, и кто почему, и где – твердь, где – небо, где гуси-лебеди, где чёрными птицами промеж сахарно-снежных берегов, по-над талой водой, в быстром течении, вспять, к самому краю земли, где волшебная зима пахнет домашним теплом и ледяным яблоком. Папа.


Каждой корме – своя непруха.

Рыба Нептунь. Cal. 531. Тридцать узлов в час, два подствольных торпедомёта, многофункциональная плавниковая фурнитура, ежесезонная смена окраса, нерест в любых эко-зонах, глубоководная система зимней навигации. И тута вдруг – нате! Коготок медведяший.

Вместе.

Догорает тепло. Анука не видит, что встала я в ряд, окружив его юрту. Очаг истощён, дети спят без движенья. Волчья стая моя смирно ждёт умиранья, по-собачьи уснув на снегу затвердевшем. Нам не нужно войны, мы родные, до рассвета весеннего – вместе.



Бабуси.

Бездна их очков впитала весь телевизорный сок. Их колбаса не горит, и молоко не кипит. Они бабуси-хохотуси, в кабриолетах везут мешки с рассадой и лопаты на Джорджина-стрит.

“What is your name?” asked me a lovely lady to reserve a seat for me. “Anastasia,” I pronounced it in American English to facilitate spelling recognition. She immediately jotted down “Aya” and stuck the post-it to the back of a chair. That is how I’ve got another new name of mine. Before that I was Nas, Tasula, Asya and Stacy.

Подражание Макиавелли.

Вожделение есть следствие мучительной обязанности размножения себя в мире. [На верхней палубе вальсируют бухгалтерши, обнявшись горько.]

Чем больше заполняется душа, тем выше риск интоксикации. [Как быстро вечер оказался у воды.]

Солгав, опуститься бы в навоз и ждать дождя из перьев. Но нет, вместо этого взять и ляпнуть правду. [“Средь шумного, блядь, бала!” – сказал над ухом собиратель стеклотары.]

Кто не боится страдания, тот давно не живёт. [Теперь поймать такси, а там посмотрим.]

Не бывало случая, когда бы чужая мудрость защитила от бед. [В пакете на заднем сиденьи раздавленное печенье, очень холодно.]

Однако чужая глупость, с обидной регулярностью, является источником бед для других. [Опрокинута улица разведённого моста – и подметать не нужно.]

Не похвалы достойно деяние человека, а ответного доброго поступка. [Меня догоняет утро.]

Утро. [Без сожаления.]

Комуянакой. Сутра.

К пяти утрам напялив аммуницию неспешне. Словей кило раздав собакам и друзьям, в гостинной натягав по сапогамью, устала, села в кошелёк, и снова сон. В нём я дородная, хорошая и с брошью. Меня троллейбус даже ждёт по полчаса. А я вся в шапке и с петардой в рукаве. Вокруг зима, и подаватели початков, напитков нахлебавшись с накумысья. Какая разность попечителей брудастых, откуда их слетелось косяком. Одинъ ленго каблучит, стягом скутан. Другой – красун плясовый закарпатья – туфлёй в снегах малюет грудь. Я с вас упрею до зверей внутри, ну право. Носки навязаны косицами по пят, тулуп сверкает, бисер блещет – откройте дверь, я ухожу. Следов приятна вязь. Проснись, аврора, рюкзак зажало дверью на лету.

Обещаю.

И чудесная рожа всплыла к зеркалу тьмы, как из-под воды, и взбулькнула, и прорекла: “Маленько трудящимося будьмо терпимы и добре. Овзайте маковку огрету лубонью.” Я подивилась, но с уважением и всем сердцем благодарная за добрый совет, хотя и ненадёванный ни на один разум до меня.

И тогда я держала ответ и сказала так. Я доверяю знать и помнить всему сущему глубины о том, что все мы уйдём, тесно сомкнёмся, взовьёмся, а всё равно одиночки. Но пока ты видишь меня сквозь толщу изумрудной воды. На полдороги не бросай меня. На полпути не оставлю тебя.

Пауза.

Места для слёз отмечены на карте птичьими домами – с высоты высокой дождь заметен всем. Поплачем? Утром, ровно в шесть. Вернись, кто не вернулся! Под облаками в гнёздах тихо. Назад на час. На месяц. На сто лет.

Оболочка.

В ватнике Котя выглядела бесподобно. И по ночам сновидела слово “уют”. Мужчины, большие и малые, примерялись к ней, будто бы к женщине. Но и соловьи, кому-то, как водится, пели, а Коте на голову гадили. Вечерами она благодушно держала жакетки танцующих девушек, принюхиваясь к запаху счастливых людей. И теперь, когда наступает утро, я не сплю внутри этой Коти. Проковыряла в ней глазки, обняла её сердце – пошепчемся с миром.

SM+

All the hurt in her dream, all the wind in her hair, all the road she craves, every coin that she earns, every breath she can take and the phantom she loves stay conserved like dead rabbits in formalin jars. In this museum panopticon, her preschool clones are allowed to observe her adulthood mishaps.


Generosity

I wish I had made a mother. A bitter briar I have been instead. I am neither one nor another – the lonelier loner. Look how good I can be at living my life growing trees, raising cubs, feeding the poor, and taking care of strangers in the world, where everyone has a letter in the sleeve. Someone must read their words aloud. I wish I had travelled from the sea up to the mountains. A prisoner I am instead, a canary in a coal mine. I wish I were a wife, but I am a lover. The better women will take my place. One will keep you warm in the morning. Another will serve you a breakfast to fill your home with the smell of a fresh bakery. Make me laugh making love to them both. Somebody will care for me, too. No laugh, no tears, true.

The Hollywood Boulevard.

Случаются дни, когда в самый разгар праздника, обставленного и отработанного с настоящей профессиональной честностью, в воздухе буквально разлит драматизм, от которого перехватывает дыхание. И чем ярче взрывается карнавал светом, чем веселей вращается огненная ночь, тем жгучей горечь неочевидной драмы, тень которой неуловима, но значительна.

Здесь погибали всерьёз и насмерть в этом сортире. А здесь отчаявшийся засыпал в автомобиле, в котором сиденья впитали весь смрад неудачной схватки с демонами тщеславия. И пятиэтажное подземелье парковки ночью обретает свой внутренний голос – пение двигателей и проседающих под весом машин перекрытий, где самый нижний этаж звучит подобно готическому оргАну, и пьеса, сыгранная на нём – pieta. А сверху, с самой последней под небом веранды здания, виден одинокий силуэт ряженого бэтмана, чей плащ подхватывает ночной ветер, наконец, достигший раскалённого за день бетонного горнила. Не снимая шлема с ушами, он ловко и жадно кушает гамбургер. Нет искусства печальней балагана.

Мамуня Штучка Пожидаева.

У каждого счастливого обладателя котэ (этот вид включает млекопитающих и земноводных, и других, вне всякой связи с семейством кошачьих, а попросту любимых), всегда есть банальное родительское чувство по отношению к питомцу. Со своими человечьими детьми, или без них – любимое котэ всегда тоже ребёнок, даже если он – бабуля или дедуля.

Лошадиным шампунем намылиться, лапоньки отмыти, холку – кремообразно и ирокезом напенить, ушеньки прижати, хвостусю отжать, пузеньки полоскати, быстро-быстро, весело-весело. Банным, вкусным полотенцем пеленать и быстро на тёплый диван, уложить в подушеньки. Сразу же (страшное дело!) уши чистить, когти стричь, лёжа на спине (задние, так и быть, отрезай хоть все, передние – не дам), пятки и нос кремом смазывать, натёртости на локотках умащать, подмышки чесать, ляжки начёсывать, спинку – против шерсти ради массажа, вдоль – для красоты. И что меня всегда завораживало в Штунделе, так это то, что она, сохранив все детские замашки, обладала материнской матёростью. “Мамуня, ходьмо кушаньки”, – так я звала её обедать. Потому как мамуня и вправду. Лаять она не умела. А только рычать и рыкать. Всем телом, изнутри, страшным, недевочковым голосом, за что мне, бывало, приходилось извиняться (“Вы не думайте, это просто голос у нас такой). Если объект или субъект дружественен, она любила обойти его вокруг, одобрить, и сесть охранять. Этому я и подверглась прямо в первую встречу.

Тогда, в самом начале, прикоснуться к ней было нельзя. Но и уходить – тоже. Я осталась. Я ждала столько, сколько потребовалось. После обеда, она неизменно обходила меня вокруг и садилась ко мне тёплой родной спиной, пятачком наружу, следить за диспозицией из кустов, в которых она обитала. Я успела рассмотреть все болячки, все последствия травм. Правая лапа была травмирована серьёзно. Левый бок лысый и в коричневых пятнах. Правый бок лысый и синий. Правое веко порвано, глаз вытек, в глазнице нагноение. Между ушей глубокая, трудно заживающая борозда. Я приносила с собой целую аптечку, с антисептиками, мазями, бинтами. Я готовила и носила еду, в которую коварно добавляла то собачьи витамины, то гепапротекторы. На четвёртую встречу я её обняла. Мы просидели, может быть, полчаса, а может, и пять, не помню. Она смотрела на меня задрав морду. Я видела её наоборот. И это было и смешно, и правильно.

Наступил момент, когда из-под мутной воды бытия появились бархатные уши. Уши! Они изменили цвет, они стали шёлковыми наощупь. Собака стремительно менялась, оказавшись чёрной. Бока подзаросли. С глазным воспалением справились. Вес был набран. И внезапно рвануло на другом фронте – неврология. От переизбытка положительных эмоций она начинала своеобразно стучать зубами и задыхаться. Я не успевала читать на двух языках об этом обо всём, знаний не хватало, грамотного ветеринара найти не удавалось, после двух забракованных, я решила не спешить, поскольку хуже уже быть не могло. Мы двигались к светлому будущему бесповоротно.

Но пока я продиралась сквозь толщу ветеринарных текстов разной степени сложности, Штундель трудилась над моим воспитанием. Благодаря ей, я стала читать следы птиц и мышей, я стала отличать детали скрытого мира, от изобилия которых мутился рассудок, не успевая переварить информацию. Я вынуждена была научиться бегать, бросить курить после тринадцати лет самокопчения. Отправиться в тренажёрный, обзавестись жильём, возмечтать о собственном палисаде, социализироваться с огромным количеством штукиных корешей, которые меня непременно пытались умыть или обоссать, что не со зла, конечно. Я также научилась просыпаться и полностью одеваться (зимой) за полторы минуты, и обзавелась одним жёстким правилом, которое остудило мою интровертную замученную психику. Правило таково: действуй в пределах досягаемого. В Африке дети голодают. Кому, может, и смешно, а мне – тошно. Да и не только в Африке. И не только голодают. И не только дети. Но я могу и должна действовать только в ситуациях, которых мне доступны – визуально или иным информативным образом, доступны для моего ответного действия. В пределах моего “плеча”.

Стыдно признать, но эта простая, в общем-то, банальная мысль мою не очень здоровую голову раньше не посещала. Штука стала катализатором. Благодаря ей, у нас завелась традиция собирать хелп-пакеты или “бомбочки”. Первый такой пакет, собранный уже с пониманием и знанием дела я отнесла на улицу после того, как пробираясь на заросшую зеленью территорию детского сада, где обитала Штусяйка, я случайно обнаружила спящего в игровой беседке человека. Бездомного. Он проснулся и, судя по всему, всерьёз испугался. В следующий раз я принесла ему бутерброд, бутылку воды, чистую майку и старые мишкины штаны. Вот так у Штуки, пока она ещё оставалась на улице, оказался лишний защитник. Во второй раз я вложила немного денег и записку с адресами приютов. Перед тем, как исчезнуть, он сказал спасибо. Я задумалась, но поняла, что человек “выпал” из моего плеча досягаемости.

Спустя годы, мы уже за одно гуляние могли сделать многое. Ибо всё, что улица бесконечно несёт к вашим ногам (в Совке), есть свидельства невыносимого бытия – исчезающего с лёгкостью, но дающегося адским усилием. И самые светлые истории, с нами случились в Средней Азии. Там остались штукины друзья, которых она действительно любила. Например, Басик-Два-Дредлока – удивительно точная копия легендарной Каштанки, но с двумя сумасшедшей длины свалявшимися космами под ушами. Басик вроде был домашним, но на деревенский манер. В основном жил у ворот. В любую погоду. Поначалу он хотел Штуку съесть, но кто ж тебе даст, дурындо. После немецких витаминно-собачьих печенек Бабас сменил гнев на милость и сопровождал нас до ближайшего угла.

И, кстати, что вообще такое Штусяйкин друг? Это – псюндель, с которым не только нужно поделиться вкусным, но и побыть вместе, покуковать, потусоваться, присесть, ради минуты мирного молчания. Особо любимым другом был у нас Хвост Иванович. Степенный, пожилой мамзик цвета сгущенки, с улыбчивыми лучистыми глазами в длинных ресницах и постоянно подвижным хвостом. Хвост Иванович нас водил по деревенским тропам, как заправский вожатый. Близко не подходил, печеньки не уважал, говядинку – стеснялся брать, но любил вместе сесть на холме, обогретом весенним солнцем, спина к спине – она на восток, он – на запад, когда в воздухе птичий пух и дым, и далеко на заброшенной стройке поют в два голоса на тюркском. Был у нас и друг, которого мы так и не увидели ни разу. Звали мы его Кулачок. Парень был явно в возрасте и в значительном весе. Дикая помесь с кавказской овчаркой, он задолго, услышав нас, хрипло, отчаянно низко лаял такую музыкальную двойку, из двух бас-гав-гавов, потом ложился за воротами охраняемого дома на землю, просовывал внушительного размера лапу, производя смешные хватательные движения. После угощения, кулачок можно было почесать.

Была у нас ещё подружка с красивым казахским именем, но звали мы её Девочка Мамыр, весенний зайчик. Дочь торговца фруктами, длинного Валеры. В стеклянной будке вместо добродушного, вечно заспанного отца, бывало, стояла на стуле загорелая, с малиновым румянцем во всю щеку пятилетняя, деловая, с сиреневым маникюром, в цветных колечках и бусах, с красивыми косами и пластиковым зеркальцем в руках. “По-ми-до-ры, кар-тош-ку, лук, чес-нок бе-рём!” – пела она. И тут же в окошко голову – ах, Штучка снова пришла. Дальше, знамо дело, никаких помидоров не допросишься, а только “можно-погладить?” скороговоркой и вот уже Штучу облапили и целуют взасос. Из-за этой любви я покупала овощей и фруктов в два-три раза больше, чем мы могли съесть. Валера устроил доставку на дом, а в октябре (!) однажды принёс большой ящик клубники. Штука, победительница просторов, притягивала к себе лучшее и лучших.

В последний раз, наш хелп-пакет содержал адрес подвала доктора Лизы, типичные медикаменты и витамины, ботинки и мой яблочный штрудель. Я заметила, что женщина, которая бродила минувшим декабрём в нашем дворе, спала на скамейке днём. Я видела, как она тщательно причёсывалась и, наэлектризованные седые её волосы разлетались на ветру. Ей мы вложили в пакет больше, чем другим. Шестнадцатого. За три дня до. С тех пор я едва ли бываю на улице. Я бегу, рискуя подскользнуться, рыдая в небо. Потому что на размокшем грязном снегу мне постоянно мерещатся следы Штусяйки – пяточки-тюльпаны, ладошки-лепестки. Моё “плечо досягаемости” схлопнулось до длины моего носа, окутав меня непроницаемой, слепой поволокой чудовищного эгоцентризма.

Скоро лето.

A cup of the strongest Jamaica Blue Mountain. Fraises des bois, fromage de chèvre frais et basilic. Да-да-да, очень бодрит, особливо в унылом Москвабаде образца месяца февраля, когда солнце выключено, а монохромный ландшафт украшает разве что забытая варежка на поляне соседнего детского сада. Так вот, в предчувствии надвигающегося авитаминоза, я долго мысленно сопротивлялась, но как обычно сдалась. Своей традиционной предвесенней банке кабачковой икры.

Неженской, из города, в котором ещё от огурцов можно порастерять не только рассудок, а и человеческий облик. Сесть вот так с ведром свежемытых огурцов, и есть долго, не вставая с места. Лучше лёжа. Да. Но кабачок – зверь особенный. Ежели его уметь готовить – то катарсис обеспечен. Но главное не в нём. А в магазинной банке, в ржавом цвете, в нежнейшем железном привкусе и (пожалуй, здесь остановлюсь). Я выросла в семье, в которой готовили изобильно и кормили до потери пульса и аппетита. Не очень это хорошо, прямо скажем. Демянки, да. Люля-кебабушки, чохохбили, кёфта босбаш плюс длинный список забавных девиаций на тему кавказской и азиатской кухонь. Но жрать кабачковую икру – это, не comme il faut. Это, Настуся, смотри-живот-заболит. Боже ж мой, жестокие, а дворовым моим дружбанам – можно.

Однажды в вокзальном буфете я видела её, икру кабачковую, которую столовой ложкой прямо по тарелкам размещали. Там же вожделенное пирожное “Картошка” рвало мне душу, измученную фросиным наполеоном, ну дайте же мне хоть куснуть разок, вот это гадко-коричневое, подсохшее, с масляным цветочком поверх. Нет? Ну теперь-то я вдоволь буду плакать накануне весны, которая в эти места добирается с опозданием в вечность, и ложкой (конечно, столовой) из банки есть кабачковую неженскую.

Начнёмся снова.

Пять двадцать пять. Плотную, тёплую тьму вдруг взрезает горизонтальный столб белого света, который начинает вращение вокруг своего источника. В столбе водная взвесь, насекомые, ночные бабочки, клочья сена. И внезапно вода. Беззвучная, ртутно тяжёлая волна. Маяк, догадываюсь я. А слышу только своё дыхание. Я близко у волны, я низко мчусь вдоль края воды. Попав в столб света, я успеваю заметить свои лапы. Я – твой пёс и жду тебя здесь, не забудь меня, Штундель.

“Рисуй, Паганини!”

Этот советско-армейский афоризм исчерпывающе описывает меня в социальной сети.

Когда основой работы является генерирование ткани нового, никогда не существовавшего мира, то любой пост в социальной сети – это принципиально протиповоложная по сути жизнедеятельность. Это – квест. Это – снять с себя всё до последних трусов, лечь в полярной мерзлоте на помост юкагиром и пустится по чёрной реке в нижний мир, улыбаясь птицам и богам. Рисуй, Паганини. Пиши, Айвазовский.

В соответствии с древнейшими предрассудками, человеческое слово способно отогнать злого духа. Вербализированный ужас смешон. И будучи названным, рассыплется, расстает, испарится. Вербализированная боль должна таять леденцом со вкусом дюшеса. Ещё адски больно, но уже анестетически действует даже самое первое слово, будь оно трижды бессмысленно. Открыть окно и возопить: “Муа-муа!” Прохожий отбежит на другую сторону улицы, на всякий случай. Ага, значит, имеется слушатель.

И в этом-то и весь конфликт: действительность, изложенная максимально точно и достоверно, дика и несуразна. И трудно охватить здоровым рассудком всю глубину ужасного положения человека, который от переживаний “замкнулся в себе”. Он просто не имеет резервных сил на самоиронию, но и на это короткое “муа”. Ему лучше промолчать, чем вырезать самому себе метафорический аппендикс с помощью кухонного ножа и осколка зеркала, с ролью которого недурно справляется Facebook.

19.12.2013

Каждые сутки накануне утра погружаюсь в пульсирующее чёрное. Бывает, во сне, бывает, и наяву, если не сплю. Рассудок услужливо трактует это явление как вегетативное расстройство. Между тем, эйфория от необычности ощущений превалирует. Мне не больно. А всё, что не есть боль, не может быть истрактовано как болезнь или нечто, с чем следует бороться. При полном сохранении функциональности организма, это можно назвать трудностями с засыпанием. Другие последствия классифицировать нет нужды. Таблетка цитрамона наутро и я – почти свежий огурец.

И через сутки возвращается священный час вечной реки. Между пятью и шестью часами утра. Час начала и конца всего сущего. В чёрном вибрирующем тумане струится жидкий свет. Он медово-сладкий, но с мириадами микровспышек горькой горечи. И я раскрываю руки, впуская в себя весь объём густого света и процесс начинается.

Обнимая нежнего зверя с единственным глазом, искалеченного, с шерстью, свалявшейся жёсткими клочьями запёкшейся крови, я говорю ему на ухо: “Я люблю тебя. Будь со мной.” Глаз улыбается. Я вижу её впервые, но знаю, что она любит сидеть ко мне спиной, задрав высоко голову, глядя внимательно мне в лицо. На меня никто никогда так не смотрел и не будет смотреть. Этот взгляд – чистое слово из моей генетической строки. Родная, как хорошо, что ты есть. Как хорошо, что ты – не слон. Если бы ты была слоном, мне бы пришлось покинуть свой дом, чтобы жить с тобой рядом. Как хорошо, что ты – не кит, мне пришлось научиться жить в воде.

Вибрирует чёрное облако накануне рассвета. Я переосмысливаю каждый знак, каждое начертание в нашей ветеринарной летописи, где графики значений результатов анализов формируют неприступные крепости на краю бездны. Я латаю динамическую картину фосфотазы и сахара, я перешиваю набело лейкоцитарную формулу, заменяя каждый тупик вздохом удачи и облегчения, будь со мной, будь со мной. Я переписываю книгу смерти, её главный текст, главу о любви, в которой химический код чувства всеобъемлюще описывает его суть. И суть его в персональной эволюции. Кто любим – тот продлится. Кто любит – тот превзойдёт.


*

Теперь, когда между нами тысячи километров, когда всё позади, память воспроизводит одно и то же – мерное движение живых колыбелей, плывущих в предзакатной степи. Осёдланные тряпичными одеялами ослы бережно несут на своих спинах спящих пацанов. Румяные малолетки с заветрившимися щеками под струящимся летним небом. Волоокие звери с детскими ресницами и бархатными перьями ушей. Далёкий пастуший колоколец. Казахстан, родина бездонного неба.

Одной крови.

Говорит и слушает армянское радио. По многочисленным ремаркам, резюмируем: кинодраматургу коллегами наипервейшего порядка приходятся архитекторы и монтажёры кино. А писатели… Тамбовские волки нам писатели. Внучатые племянники, на худой конец. Сходная стать, иное пищеварение. (Щелбан. Но любя.)

Птичка кашкалдак.

— Эх, – говорит извозчик, хлопнув варежками, взбив ледяную мглу, – наморозил храпесидии давеча, брухачий дюже барин-то пошёл!

В том смысле, что попу отморозил, или на господский манер – ягодицы, стало быть.

О, да. Диалект – это сила. Уникальная его особенность в том, что он являет собой открытую систему – привольное раздолье для создания новых речевых единиц, доколе достанет фантазии у носителя языка. Отдельные русские архаизмы, вне зависимости от времени и географии происхождения, ну прямо фонетический фейерверк, богатый содержанием притом. А все эти южно-русские лингвистические сласти, от которых слипается и заходит ум за разум, в создании которых, кроме фонетики, участвуют и грамматические перверсии, к примеру, как на тульский манер: новая пальто и мыло духовитая. Целый этнос, одна губерния или деревня, что-то знай “блекочут”, и “кажный со своею шпилькой”. Что ни город – то норов.

Другое дело – персональные достижения отдельно взятой личности. Метафоры гнева и нежности, гиперболы отчаянья и мирных семейных воркований образовывают тёплое облако питательной культурной среды. Никогда мне уже не понять, почему мой дед, Вартан Киракозов, переругиваясь с моей прабабулей Фросей (оба они являли собой сплочённый комический дуэт), говаривал, что не наденет свитер на костюмную рубашку и сардонически вопрошал со флёром неистребимого бакинского акцента: “И пойду, как кашкалдак, да?” Птичка кашкалдак, что обитает на берегах азербайджанских лиманов, заполучила обидную коннотацию в моём сознании, несмотря на вполне милый вид. Фрося же по сей день удерживает победное первое место среди чемпионов словотворчества. Я теперь скучаю по их речи, как скучают по пище, на которой растут детьми.

“Дело о чёрных архитекторах”.

Очередной виток партизанской войны в защиту культнаследия приводит активиста Архнадзора к обнаружению доказательств крупнейшей махинации правительства, в которой группа именитых архитекторов реализует план её прикрытия. Подражая Гарднеру. Вспоминая Гришема. 

А если серьёзно, каждый раз, когда я прохожу мимо Дома Быкова, в голову приходят самые дикие мысли. Тихое это животное под паутиной строительных сетей, гниёт заживо. Ночью в его недрах бродит потусторонняя жизнь, мерцая тусклым светом, в то время как на угол отливает заблудший мамбет. Воистину, спрятаться негде, как говаривал Иида Рюта, “повсюду родная деревня”.

*

Глядя на спящих детей, становится ясно: во сне полётов не бывает. Во сне бывает воздухоплаванье. Брассом, кролем, на спине, со сложной техникой поворотов, в которых движение обусловлено счастьем момента, а не преодолением расстояния.

Реквием номер два. Из киборгов – в люди.

Могу смотреть корейское по пять раз. Вот, к примеру.

В сумасшедшем доме встретились киборг и вор. “Уважаемый, – сказала Янгуня-Да-Киборг, – в связи с необычайным Вашим талантом, прошу украсть у меня чувство любви. Оно мне очень мешает”. Яростным зайчиково-прыжковым шагом вор Парк Иль-сан обежал жертву вокруг и зарычал: “Молчи! Ворую я скрытно. Сначала – слежу. Краду, когда узнаю твои повадки. Такой договор: хлопнем ладонями, и твоё станет моим!” “О, как раз, именно то, что мне нужно!” – согласилась Янгуня-Да-Киборг.

Жизнь людей, болеющих от своих чувств, сложна до изнеможения. Один просил украсть его чувство вины, другой – чувство ненасытности, третий – чувство тоски. Великий вор Парк Иль-сан воровал всё подряд, не щадя живота своего ради ближних. Правда, лишившись своих чувств, пациенты немедленно жаловались доктору на вора, тоскуя по утерянному. Бывало, приходилось и возвращать награбленное.

Заполучив чувство Янгуни, жизнь самого Парк Иль-сана наполнилась новым смыслом: он понял – киборга нужно спасать. Янгуня теряла силы, отказываясь от больничной пищи, а закончившиеся батарейки давно не давали ей сил. Ночами, надев бабушкин зубной протез, она говорила с электроприборами на языке отчаянья, задавала вопросы про жизнь и про смерть. В карцере она видела плохие сны про принудительное и парентальное питание. В них родная её бабушка, прожившая всю жизнь, строгая редьку для острого салата на продажу, приходила напомнить Янгуне про смысл жизни, но расслышать эти главные слова никак не получалось. И тогда за дело принялся Вор. Он выменял у соседки по отделению электростатические носки для левитации и пожертвовал медальоном с портретом собственной матери, который выдал за преобразователь энергии – из пищевой в электрическую. “Видишь, – показал он ей канцелярский нож, – сейчас я вскрою твой корпус и установлю этот гаджет.” После чего нарисовал на костлявой подростковой спине фломастером дверь. “Фу, пыльно внутри, непорядок”, – по-хозяйски ворчал Иль-сан. В этот день Янгуня смогла кушать рис. “Вдруг он сломается?” – пугалась она накануне обеда. “Даю пожизненную гаратию!” – обещал вор. 

Вот, пожалей однажды киборга – получишь ранимого человека. На всю жизнь. ‘I’m a Cyborg, But That’s OK’ by Chan-wook Park.

Death.demo_2

Вспоминаю Авасеньку-Дядю, который войдя в свою лодку, увидел в ней весь свой посёлок, и поле с подстанцией, и дорогу в райцентр. И уместив в ней весь мир, он вышел на вёслах, встревожив предрассветное зеркало речки. И дальше в тумане увидел других. Там с городскою часовней скользил в своей лодке Иверин в костюме. На уличном фонаре он увозил ворону с судьбою Джонатан-чайки. И Офа Арменовна с дочкой под шалью и тутовым деревом. И Тоха-красавчик в рубашке в цветочек с комодом и воробьиной стаей. Никто не оставил родных, покидая родину.

Реквием. Номер раз.

После конца света в штате Коннектикут, заговорили все. Пострадавшие и сочувствующие, женщины и реднеки, глухие и мёртвые, пофигисты, пассионарии и госслужащие. Дело, конечно, не в том, что люди, переживающие сильные эмоции обычно говорят вслух глупости, или, в лучшем случае, банальности – от смущения духа, от отчаянья, от неспособности выразить горькие чувства. Но, как бы то ни было, концентрация высказанной глупости на единицу времени и пространства превысила норму моего восприятия. Мир высказался обо всём. На тему владения и хранения огнестрельного, о правах и свободах, о сумасшедших баптистах, о мерах безопасности в школах, и даже о жажде посмертной известности, в которой убийцу заподозрил один не слишком умный, но очень хороший актёр. 

И так получилось, что накануне я посмотрела подряд два игровых фильма именно о том, что случилось в городе Ньютаун. Нет, никто там не расстреливал из трёх стволов малолеток, никто не истреблял учительниц, никаких фактологических совпадений. Но в каждом из фильмов центральной фигурой повествования был тот, кто при определённых обстоятельствах мчится по бездорожью, истекая адреналином, не успевая менять магазин, оглушённый собственным оружием и предчувствием развязки. И только нечеловечески проницательный герой – и в одном, и в другом фильме – с разной степенью ущерба для собственного здоровья, решает проблему единственно возможным способом. О, как это славно, как хорошо, когда в нужное время и в нужном месте, рядом с этой самой Центральной Фигурой адского бытия возникает Герой. Дайте по герою в каждый штат. В каждое королевство. В каждый дом желательно тоже. Впрочем, не могу не согласиться и с теми, кто считает, что жёсткого контроля за продажей и хранением assault weapons будет достаточно для начала. И плевать на статистику, которая демонстрирует, что чем легче и легальней население приобретает оружие, тем меньше уровень преступности – точность и достоверность такой корреляции выяснить практически невозможно.

Неохота аппелировать к собственному детскому и подростковому опыту, но вынуждена признать, что он перенасыщен эмоциональным и фактическим содержанием о том же. Всё о том же Коннектикуте. Хотя и страна называлась иначе, и город был мало похож. И ещё другой город. И третий. И далее по списку. Я лично знала людей, из которых чуть было не выросли ньютаунские стрелки. Они не выросли, потому что просто им не хватило сил, злости или иных качеств дожить до масштабной трагедии. Они погибали раньше. Они тихо резали собственные вены, жрали вёдрами аллохол, за неимением рецептурных барбитуратов, запивали бензином, поджигали себя в песочницах, прыгали с крыш, ждали на рельсах слепые товарняки, вешались на июньских, цветущих летним снегом, тополях. Что только не делали эти дети. Ваши дети. Наши дети. Чьи-то очень родные, измученные, остывшие на адском морозе скотской жизни, неуслышанные, неотогретые, будто нарочно рождённые для унижений, для насилия над духом и плотью, болеющие и навсегда больные.

Одна и та же будто бы неглупая женщина, умеющая себя держать в руках, немного на взводе и с парой дурных привычек, но с прекрасным образованием и чувством самоиронии, отзывчивая, в разводе, а может быть и ни разу не замужем, одна и та же она где-то бродит рядом. Имя ей Медея. В этом столетии она носит другое лицо и крепко-накрепко держит себя в руках. Она в двадцатом веке обзавелась научной воспитательной метОдой, она всерьёз прочла Доктора Спока, его оппонентов, и ещё пару десятков трудов дипломированных знатоков выращивания человеков. И её дети живы. Они у неё в дошкольном возрасте становятся гроссмейстерами, а к началу пубертата способны защитить докторскую в любой доступной человеческому мозгу научной области. Они танцуют и поют, смотрят интеллектуально-художественные сны, крутят сальто-мортале во время решения интегральных уравнений. Но потом однажды в декабре… она, наконец, сядет писать свои посмертные письма. Её почерком владеют её двойники. Они пишут о диагнозах своих сыновей, об аутизме, о несовершенстве медицинской системы, что, в общем-то, чистая и жестокая правда. Они хвалятся тем, как запретили своему больному ребёнку надевать синие брюки в школу, а настаивали на правильных чёрных, потому что это же – безобразие, если он наденет синие! Она напишет, как он страшно кричал ей в лицо, и какими некрасивыми матюками крыл её этот маленький плохиш, правда, он извинился, но это было потом, когда она решила наказать его за непослушание.

И этот белый шум, словно тот самый тополинный пух, беспрерывно летит над холодной Землёй.

В этой молочной мгле ждёт герой. Looper. Наёмник, промышляющий физической ликвидацией людей из будущего, накануне своего дембельского выхода из бизнеса, он старается исправить свою собственную судьбу, для чего вынужден найти тирана Рейнмейкера, поработившего мир через тридцать лет. Тот оказывается непростым, но обаятельным малышом, счастливое будущее которого Герой оплачивает ценой собственной жизни.

Признаться, к середине просмотра этого кинополотна я стала почти засыпать, что мне обычно несвойственно. Эти фальшивые брови с накладной переносицей, нелепейший, неудачный грим, местами результаты неадекватного кастинга и исполнения, драматургическая небрежность, всё померкло, когда появился Rainmaker собственной персоной. Этот ребёнок изуродует Мир Будущего, его будут ненавидеть и бояться, и он сыгран блестяще и достоверно неизвестным маленьким человеком. Всего-то и делов-то, чтоб переписать перфокарту будущего, оказывается, нужно вовремя утешить малыша в его детском горе. Некоторые вот уверены в том, что ребёнок так страшно разевает свою младенческую пасть, и так страшно, по-зверски кричит, рычит, урчит и рыдает, поскольку это, обусловленная взрослением необходимость “расправлять” лёгкие и, промежду прочим, способ наладить эмоциональную связь с окружающим миром. И это, конечно, не так. Это всё, потому что горе этого малыша велико и подлинно. Это взрослому оно – фигня и сопли. Но малыш-то знает, о чём он плачет. Просто не может сказать. Его нужно обнять покрепче, и услышать, что там у него болит внутри, что рвётся наружу, что просит жалости, просит побыть вместе, сейчас и всегда, и без обмана. И тогда уляжется ураган, вырванные с корнями деревья врастут в эту землю снова, снова встанет живым погибший. Всё сущее и живое, всё, что сломано и испорчено, всё и абсолютно всё лечится только любовью. Важно успеть вовремя.

The Missing.

Моё безграничное уважение к актёрской профессии и некоторым конкретным её представителям вынуждает иной раз смотреть нечто, что лежит за гранью не только моего профессионального интереса, но и обычного – зрительского. А я ужасно, прямо ужасно-преужасно люблю смотреть на двигающиеся и даже статичные картинки. Мёдом, кашей с маслом, мясом всяким меня не корми, а дай поразглядывать картинки. Люблю и всё тут. Но бывает так, что даже в отсутствие основательных претензий к изобразительной составляющей, кинопроизведение представляет из себя чистой пробы гуано, да при этом с некоторым архаичным налётом эпически-бессмысленной манеры повествования, которая укладывается в пределы парадигмы “Родился. Учился. Возлюбил. Настрадался, туда-сюда мотался. И ничего, живой!”

В общем, The Missing. Кейт Бланшетт и Томми Ли Джонс играют докторшу-дочь и блудного отца в исторической драме про индейского колдуна Брухо, который ворует молодых баб на продажу мексиканским гопникам. Беда нависла над докторской семьёй как раз в момент неудачной попытки примирения, предпринятой не очень вменяемым отцом. Не нужно быть очень проницательным зрителем, чтоб понять, сейчас он вернёт украденную индейцами внучку, продемонстрирует неординарность собственной личности и “удачно” погибнет в финале. И без обмана, так и случилось. Если бы не профессионализм этих двух человек, то я бы, наверное, потом ещё пыхтела долго, выясняя размеры бюджета и сборов картины, всматриваясь в хитрую рыжую физиономию Рона Ховарда, недоумевая какого чёрта нужно было затевать весь этот детсадовский спектакль про хреновых апачи и “тяжке життя” нью-мексиканских хуторян. А так вроде бы и оправдание имеется – дуэт-бенефис. Правда, там из-за угла выходил неприлично толстый Вал Килмер и плохо играл вояку в узких рейтузах. “Афтар, песши есчё.”

“Прислуга” (The Help).

Я бы, конечно, могла сказать, что я кино сразу после премьеры не смотрю, даю отлежаться, пока отбушует истерика первого прокатного викенда, пока пресса оттопчется на костях больного, пока то да сё. Нет, конечно. Смотрю я тогда, когда возникает возможность просмотра без уродского русскоязычного дубляжа, что случается не сразу. А потому отношение моё к объекту вроде как свободно от сиюминутных эмоциональных девиаций.

Ничего хорошего, кроме трёх вещей, сказать о фильме “Прислуга” не могу. Первые и не вещи вовсе, а люди. Две блестящих артистки, Джессика Частейн и Октавия Спенсер, вокруг которых ну просто воздух электриизируется и искрится, когда они в кадре. И третье: такой же блестящей мне представляется мысль о том, темнокожие женщины, несмотря на нечеловеческие тяготы и адские испытания, одержали победу любовью. Именно в ней, в искренней и огромной любви, воспитав белокожих детей, они медленно, но бесповоротно изменили мир к лучшему.

В остальном, всё та же бодяга. В двадцать первом веке хочется изысканности художественных решений вместо кривляний и прямолинейного перечисления исторических, смысловых и логических клише. Кино ж ить – инструмент не для ковыряния в носу, и не для чесания чьего-либо самолюбия, и не для освоения залежавшихся без дела матсредств, а для извлечения чистой энергии катарсиса.

Подпись как манифест.

Спустя пару десятков лет, вдруг заметила, что подпись моя выглядит не замысловатой закорючкой, как у приличных людей, а является внятно читаемыми четырьмя буквами – вероятно, в силу моей животной тяги к их малеванию. “Апож”, – подписываюсь я. И пусть это не палиндром, но всё же справа налево звучит несколько чересчур. Теперь уж поздно сокрушаться, и слов из песни не выкинешь, так тому и быть.

Boojum: шкура из гардероба антагониста.

В абсурдно-абстрактном материале всегда есть инфернальное обаяние, которое способно украсить любой конфликт, и большинство авторов чует мощь этого профессионального инструмента, и тянет руку к этому адскому оружию, а в результате получается “я нога себе стрелять сам”.

Неспособность к абстрактному мышлению зачастую ставит талантливых людей в неловкое положение, из которого как ни прыгни, а всё равно в лужу. Колющее, режущее, холодное и стрелковое в руки нельзя давать не только детям, но и людям с тихой душой, невыплаченной ипотекой и несвершившимися мечтами.

Но те, в чьих руках это оружие становится инструментом создания новой художественной реальности, часто и не сговариваясь живопишут образы, схожие в ключевых чертах. И схожесть эта настолько значительна, что с уверенностью можно говорить об их идентичности, при наличии разных “отцов”.

Таким образом стал для меня знакомец из собственных детских снов, описанный Кэрроллом в “Алисе” и “Охоте на Снарка”, великий хранитель математической тайны, безобразно животный, пылающий чувством и трагично одинокий, злопастный брандышмыг Бармаглот. Ещё несколько раз его тень являлась в других, совсем не кэрролловских текстах, и даже в живописных полотнах, как например, в пресловутом рембрандтовском “Ночном дозоре”, где, кроме стрелков капитана Кока, будто бы выдвинувшихся в поход против Снарка, в тёмной глубине за развевающимся флагом слышно мерное дыхание великого Буджума.

И вдруг он является, где не ждали совсем. Напрочь забытый программный Пушкин: свадебное застолье накануне беды даёт знакомое чувство присутствия Снарка. Его огромный глаз вглядывается в окно опочивальни, в которую войдут Руслан и Людмила. Но совсем не с той целью, о которой вслух говорит автор – не женщина нужна Буджуму, которого он описывает неспособным “обидеть” её карликом в облике хазарского хана. Он охотится на претендующих на неё мужчин, самых ловких воинов и воевод, которых выгнать из крепости можно лишь одним способом. Выгнать, оставив город беззащитным перед запланированным военным вторжением.

Никогда Снарк не воюет в открытом бою да в чистом поле. Снарк поднимает самых лучших из насиженных гнёзд и ведёт их в незнакомые земли, к океанам, в поднебесные города и плавучие пустоши, за мечтой, за ускользающим смыслом, где под заветным деревом, необыкновенно родной и жестокий, он, наконец, встречается с Героем, одаривая желанной разгадкой в обмен на его жизнь.

Смотрю на полку и чувствую, что-то не то. Стоит там Петрарка. И не просто так, а в двух экземплярах. Неясно, откуда у меня взялся первый, и совсем подозрительно – зачем мне второй. Срочно снимаю одного из них, открываю и читаю такое: “Двое в комнате. Я и Ленин – фотографией на белой стене.” Неслабый поворот дела, думаю.

Одинокая страница, выдраная из Владимировича нашего Владимира, будто умалишённая сиротка в барском доме, прижилась промеж натужных итальянских мук любви.

Конец.

Ирина Витальевна Коломиец с утра в автобусе порвала новые колготки. Да ладно бы колготки, до крови расцарапал коленку дерматиновым кейсом мужик в засаленной куртёнке. Не успев вскипеть от злости, почуяла, как затекли ступни в промокшей насквозь обуви, в которой с прошлой зимы норовит отслоиться подошва. Освободилось место – рухнула на сиденье, прижав сумку к груди, и в запотевшем грязном оконце надышала сама себе сон. На повороте дёрнуло, встрепенулась, сумка здесь, карманы, варежки, воротник повыше подняла. Ехала дальше. Cветало, мокрым снегом заметало дорогу.

В офисе сыро, с вечера окно не заперли, бросилась закрыть – выхолодило напрочь. Не снимая пальто, пошла чайник поставить, руки отогреть. Пришла первая, на часах десять, вроде опоздала, а никого нет. Ну ладно, разделась, кое-как оттёрла кровь с распухшей коленки.

Села. И вдруг толчок в спину взврывной волной горячего воздуха. Хлопок распахнутого окна и звон стекла. Взлетели бумаги, перевернулась кружка с чаем, ошпарив руки. И настал свет. Диким, вольным ветром наполнило лёгкие. Вдох, длинный вдох, и страх, и весёлость нахлынули разом, открыв ей глаза. Там, с той стороны Тверской, в окне дома напротив на подоконнике сидели девицы в купальниках, беззаботно свесив ноги с десятого этажа вниз, куда и глянуть страшно – так ярко и светло от воды, в которой пловцы играют в поло. Заглянув в эту переливающуюся светом бездну, Ирина Витальевна увидела всё сразу: и бассейн, что простирался во всю ширину улицы, и кафе слева, и загорающих тёток на ярких полотенцах у самого борта, и мокрых пацанов в плавках на карнизе этажом ниже. “А мне? Мне можно?” – почему-то крикнула им она, утирая слёзы. – “Я тоже хочу!”

“Тёть! С этого края мелко”, – ответил один из пацанов хриплым подростковым голосом, – “Я место покажу, айда за мной!” Он ловко пошёл вдоль карниза. Ирина Витальевна, схватилась расстёгивать раскисшие свои сапоги. И шагнув, в драных колготках с широкого подоконника, она увидела, сколько славных лиц там внизу, как легко здесь идти – высоко на сияющей синей водой. Как хорошо всё и просто.

Семья.

Здравствуйте, сказала ночь медведяхе, я ваша мама, я папа тоже, я даже кто-то, кого вы не ждали. Здравствуйте, говорила в ответ Большая, по-семейному располагайтесь, как дома, вместе останемся жить.

Сон.

Из-за чего ещё, как не из-за нынешнего поповского мракобесия, могло мне, ещё недавно агностику, а теперь атеисту, приснится такое. Вчера в короткой и точной заметке Андрей Лошак распознал имя всему беспределу – “срань господня”, и во сне эхом гудит сумеречный рой чужих слов.

Приснился шёпот. Добрейший человек знакомым голосом искренне просил кого-то, повторяя просьбу бесчисленное количество раз, на все лады, с интонацией, которая поднимет и мёртвого:

– Дедушка, береги ангелов наших. И нас, защитников их.

Дедуля молчал. А ангел, как поняла я ближе к пробуждению, такое животное, которое обладает нечеловеческой силой добра, но только при условии, что любим кем-то из людей. По пробуждении этот мифический зверь оказался рядом, со всклокоченной ото сна бородой и слежавшимися набок усами. Кутьма моя, Штученька.

Гордость.

Человеческая гордость, и даже гордыня – ничто иное, как защитный механизм. Несовершенный. Комбинаторный. Но защищает он не субъект, подвергающийся агрессии. А самого агрессора. При отсутствии сдерживающих факторов и всякой защиты, нападающий гораздо скорее и без труда добирается до самых закромов, где любая инородная частица уже является сильнейшим раздражителем, причиняя болевые ощущения, возможно, несопоставимые с жизнью. Именно добравшись до этого эпицентра, обманутый лёгкостью своей добычи агрессор рискует получить отпор, превышающий в сотни раз его собственную воинственность, что может закончиться для него трагично.

Именно поэтому все беззащитно негордые “божьи коровки” этого мира являются модуляторами селективного отбора. Многие гибнут. Но нет среди них жертвы, за которой не стояло бы чьё-то жестокое несварение желудка. Ибо принцип пищевой цепочки животного мира совершенно неприемлем для использования в сложном языке коммуникации высокоразвитой обезьяны. Он деструктивен и вреден для совершенствования нервной и мозговой деятельности. Крокодил пожрёт буйвола, бо кушать хочет. А не от не хрен делать. Как это часто случается случается с прямоходящими. 

Любителям картошки.

‎”Вышла она в огород и посреди картофельного поля выкопала голыми руками ямку и посадила свою горошину, чтобы выросла из нее липа. Малена верила в свою мечту и надеялась… чуть проснется утром, еще встать не успеет, а уж прислушивается, не зазвенит ли на картофельном поле липа, не запоет ли соловушка… Ула так и покатился со смеху и сказал, что ежели, мол, среди картофельного поля вырастет липа, то он ее сам срубит.
— Нам нужнее картошка.”

Астрид Линдгрен. О детстве. О нищете. О приятии смерти. О простоте доброты и жизнетворной силе вымысла.

Новый день. Охота.

ЭКС. БУЛЬВАР – ВЕЧЕР.

ШКОЛЬНИЦЫ стоят молчаливой группой у фонаря, суровыми девичьими взглядами сверля ЭРМЛЕРА, остановившегося у входа в аптеку для того, чтоб прочитать длинную петицию на входной двери.

САХИРО
(одноклассницам)
Ждём. Пусть войдёт.

Небо темнеет, улица погружается в сумерки, медленно зажигаются фонари.

Эрмлер, делая вид, что читает, осторожно достаёт отполированный металлический портсигар и, воспользовавшись им как зеркалом, видит всё, что за спиной. Там Сахиро застёгивает на запястье кастет, а из рукава жакета ВОТАНОКИ торчит рукоять плети.

В длинном списке имён аптечных клиентов он успевает заметить и своё имя. Напротив него, поверх номера заказа, он видит красными чернилами детским почерком вписано два слова: “Цианистый калий.”

Эрмлер стремительно бросается прочь от аптеки, вдоль бульвара. Стук его собственного сердца заглушает все звуки вечернего города. За ним погоня – Сахиро преследует первой, скорость её бега превосходит все мыслимые возможности человеческого тела.

Эрмлер сбивает с ног ТУЧНОГО МУЖЧИНУ, летят бумаги из его деловой папки. Они падают вместе, но Эрмлер немедленно поднимается и мчится дальше.

В проулке он замедляет шаг и с тревогой оглядывается. Школьниц не видно, только прохожие бросают в его сторону удивлённые взгляды, но оказывается, смотрят они не на него, а выше, на крышу постройки, откуда быстро спускается группа девушек, демонстрирующих виртуозное мастерство паркура.

Обернувшись, последнее, что видит Эрмлер – это меч Сахиро.

ИНТ. СПАЛЬНЯ ЭРМЛЕРА – НОЧЬ

Взвизгнув с интонацией забитого насмерть животного, Эрмлер просыпается. На старомодном будильнике – пять ноль пять. Из-за занавески – лунный свет, из-под одеяла – торчат его собственные ступни с поджатыми пальцами.

Он садится в постели, негромко, но выразительно матерясь, растирая затёкшую шею, другой рукой нащупывает сигареты.

*

Кокто, говоря о том, что “кино снимает смерть за работой”, был близок к истине, но пожертвовал ей, ради красного словца. Говорят, на французcком это звучит эффектно, но эффектноcть и художественная истина – явления чрезвычайно далёкие друг от друга.

Кино действительно фиксирует момент СОПРОТИВЛЕНИЯ смерти. Ибо любой конфликт, а именно конфликт лежит в основе любого произведения, является признаком жизни, которая противостоит смерти абсолютно во всех её проявлениях. Этот момент слишком короток и он восхитителен. И кинематографист, знающий, что он делает в профессии, осознаёт и чувствует необходимость облечь своё высказывание в художественную форму. Которая – не что иное, как шифр, концентрирующий чувство до густоты катарсиса.

Преступная справедливость.

Между пиратской продукцией и контрафактной лицензионкой, я выбираю первое.

Причины для такого неоднозначного выбора настолько серьёзны, что собственно и выбора никакого нет и не может быть. 

Первое. Так называемая лицензионная видеопродукция на разнообразных носителях в РФ имеет, как правило, гигантский по хронометражу неотключаемый рекламный “блок”. Скажем, хамское “Другое кино” имело за обыкновение испытывать нервы потребителя низкосортной рекламой желтушной прессы с фотками главных паханов государства. 

И второе, что во сто крат хуже, такая продукция имеет неотключаемый дубляж, наговоренный безработными псевдоактёрами с ужасающе грязной речью на основании безобразно непрофессионального перевода. 

Наверное, случится в светлом будущем что-нибудь эдакое, в результате чего Правообладатель запретит речевой дубляж как коверкающий авторский замысел, а тем самым, нарушающий авторское право. Но пока эта недешёвая “тюря” подаётся к нашему столу, остаётся только уповать на пиратов, большинство которых позволяют своему клиенту отключить идиотские субтитры и слушать живую речь в оригинальном исполнении. Правда, незнание японского, например, меня всё же ставит в рабское положение животного в клетке, которое жрёт то, что дают. С английским, это невозможно.

И третье. Как только у меня возникает возможность приобрести легальную продукцию на носителях, к производству которых Длань Совка не прикладывалась, то я делаю это без всяких сомнений. Речь идёт о фильмах, которые понравились или оставили просто хорошее впечатление. Из уважения к авторам. Из чувства справедливости.

Fictionalizing. Комментарии к справочнику Бреймера.

В художественном (игровом) кино работа над биографическим материалом, а также материалом документально-подлинным, описывающим судьбы нескольких персоналий, реальных организаций и сообществ, была, есть и будет классифицироваться – и с этической, и с юридической точек зрения – как исключительно рискованная. “It is a very grey area, which is the reason I suggest the advice of counsel if you are specifically using someone’s life story as the basis for your material”, – пишет Стефен Бреймер в своём справочнике для кинодраматурга. И вправду, без дополнительной юридической поддержки, в эту зону лучше не соваться.

Безусловно, бОльшая часть такой работы в индустрии никогда не инициируется “снизу”, то есть, драматургом, а является работой “по найму”. Ибо связано это с аспектом правообладания. Обычно, продюсер приобретает права на материал, который к тому моменту, возможно ещё не превратился ни в роман, ни в мемуары, ни даже в черновики. Сценарист бывает нанят много позже и оказывается в неприятном положении. 

Что же неприятного и что плохого в явлении, которое существует не один десяток лет и давно в сознании и профессионалов и обывателей срослось с обыденным пониманием нормы? Разве прокат не забит до беспредела байопиками и произведениями “по реальным событиям”?

А вот что.

Первое. И глобальное. Это искусственное снижение спроса на оригинальный материал (на генерирование уникальной идеи), что рано или поздно приводит к творческой, а затем и экономической, стагнации в отрасли. Это также противоречит сверхзадаче, которая является основопологающей и жизнетворной для игрового кинематографа – генерирование новой ткани жизни с помощью воображения.

Второе. Это заведомое перевирание фактов чужой жизни (экранизация требует серьёзных метаморфоз любого материала), что так или иначе может повлечь за собой недовольство участников подлинных событий или правоприемников. Происходит это достаточно часто, к слову сказать, и, в итоге, решается исключительно финансовым способом. Деньги тратятся, но художественности и красоты фильму это не добавляет. Кроме того, это – ретрансляция искажённой информации и обман зрителя. Как минимум, бестактность. Максимум, опасное заигрыванием с законом. Что примечательно, титр о том, что персонажи все вымышлены, а фактические и прочие совпадения являются случайными, никому до сих не помогал избежать неприятностей, если они назревали. 

Третье. И главное, по моему мнению. Это кошмарно скучно. Смотреть перевранную иллюстрацию к чьей-то жизни. И работать над ней – унылый труд фальсификатора, а не сочинителя.

Четвёртое. Продюсер опускающийся до “серой зоны” биографической симуляции, какой бы богатой фильмографией он не обладал, декларирует сообществу следующее: “Я – ленивая сволочь, свежий материал меня не интересует, потому что искать его сложно, читать нужно будет много и долго, а на старте, в девелопменте, придётся пахать до изнеможения. Мне приятней взять размятую тему.” Prebranded Material – имя этому идолу, у ног которого уже не первый год киноиндустрия валяется в пуху и чужом дерьме, о котором и вспоминать уже тошно, при всём уважении к пережитым перепетиям и былым героям. Нельзя одно и то же крутить в колесе жизни до бесконечности. Нужно уметь останавливаться, соскакивать с иглы готовых и нетрудных решений, и работать.

Пятое. Продюсер, который вошёл в “серую зону” и фигачит год за годом байопики и римейки, является бизнесменом на грани краха. Он не хочет понимать, что доходы от проката несоразмеримо меньше, чем могли бы быть от произведений оригинального происхождения. Тратит он больше, а получает меньше. Он также опасен для сотрудничества. Если ему лень читать и трудиться на старте, то чем это может обернуться в середине работы или в финале? Что ещё обнаружится? Что ещё ему делать лень? Неадекватность и ненадёжность определённо не являются ни профессиональными, ни человеческими достоинствами. 

Шестое. Обитатели “серой зоны” отбирают хлеб у огромного числа своих коллег. Например, документалистов и исследователей, создающих non-fiction. Не секрет, что человек в массе своей ленив донельзя – вместо чтения книги, в лучшем случае, киноху посмотрит. Потому Толстой имеет шанс остаться в истории бородатым спецом по ебле деревенских баб, а Байрон – готичным перцем в прикольном прикиде. Нестрашно. Но. Ущерб общему уровню развития прямоходящих очевиден, хотя и имеет отложенный эффект. Дело в упрощённом восприятии визуального пересказа, в потере богатства контекста и дискретности подлинного бытия.

Ася Клячина.

Просмотровые двойки пошли нынче ретроспективно-экзотические, превышая количеством вместимость восприятия. 

Коротко о плохом. Аскольдовский “Комиссар” и шепитьковские “Крылья” спустя двадцать лет произвели паршивое впечатление унылого гумуса, местами вытянутого по-мюнгхаузеновски за волосы твёрдой актёрской рукой помощи. Как же я любила “Комиссара”! Я придумала его сама от начала до конца, как однажды уже случалось c другими фильмами, в которых некоторые детали настолько живо зацепили моё собственное подсознательное, что вместо просмотра фильма, а точнее, одновременно с ним, я сновидела своё, совершенно другое кино. 

Третьим, не парным, номером оказалась “Ася, которая любила…” И здесь всё как раз наоборот. Много лет назад просмотр был вынужденно прерванным, ощущение осталось двойственное. Сегодня “Ася” обняла свежим ветром, до комка в горле, таким щемящим и знакомым напевом из детства, из прошлой жизни. Даже поблек инфернально гадостный Клепиков с драматургией ниже плинтуса. Преобладал радикально-экспериментальный Рерберг с изображением совершенно не советским: с обилием деталей и портретным торжеством крупного плана, где есть не только глаза, но и вся бездна чувства в них. И сцена ужина в конце рабочего дня, что снята, будто спета, и смонтирована словно на вдохе-выдохе, сошла плавно-нежно в сумеречный “режим”, со сверчками, с бабьим воркованием, со хмельной дурью, с ленивой блаженной радостью накануне ночи.

Нет на свете случая, точно говорю вам, чтобы то, что сделано с любовью, оказалось бы никчемным. Пусть и местами наперекосяк, с ошибками, проколами, ляпами и неточностями. Честность любви и правдивость желания – драгоценное топливо.

И главное, что вынудило меня пересмотреть “Асю” – моя личная слабость к этому типажу. Много раз, в кино и литературе, эта психологическая парадигма являла собой фигуры разной крупности. То так выйдет, то вприсядку. То мужчиной, то женщиной, то комически, то со слезой юродивой, то тихой поступью, с горькой судьбой да шальной ухмылочкой. Было дело, и мне приходилось сойтись с этим психотипом в работе, после чего каждое узнавание этого персонажа в другом, чужом материале, волнует, как будто долгожданная встреча с кем-то, роднее кого нет на свете. Сто тысяч раз ни за что поругана, оплёвана-осмеяна, а всегда вся целиком – чистый свет, волшебное простодушие, до нездоровой дураковатости даже.

– А чё, мужиков у вас нет никого?
– Нет, одни живём, без пьяниц.

Смешная, улыбчивая, в ответ на плохое – с шуточкой, вёрткая да неказистая, ангельски белобрысая, хромоножка Асенька, никому не нужная, а без которой – ну никак. От неё – новая жизнь, от неё тепло, от неё перемены к лучшему. И потому вся эта круговерть на холмах над рекою, документально-подлинная, с настоящим первым хлебом и финальными осенними заморозками, кажется вечной. В неё можно вернуться, согреться, как возращается каждое лето туда Санёк, чтоб допекать её и умолять жадным взглядом: “Да кому ты нужна, хромоножка? Замуж за меня выходи!”

Идея как эквивалент пустоты.

Есть несметное множество признаков, отличающих умельца от бестолочи, профессионала от дилетанта, взрослого от инфантильного, опытного от начинающего. Одним из многих, и самым заметным признаком является понимание ценности идеи. Мастер знает: ценность идеи приближается к нулю. Начинающий, как правило, имеет ровно противоположное мнение.

Можно в красках живописать, почему это так. Однако, всё это померкнет в сравнении с приобретённым личным опытом, лучше которого пока не придумали лекарства от заблуждений. Есть ещё неплохой способ сократить путь к истине – изучение чужого опыта. Посредством чтения, например. 

После двух предыдущих, волтеровской “Кинодраматургии” и маленькой книжечки Штрунка, третья по счёту книга, которая значительно помогла упорядочить систему моих профессиональных ценностей, весьма дотошно раскрывает все сложные и неприятные вопросы, касающиеся организации труда, рабочих отношений и продажи собственной интеллектуальной собственности. 

Она не переведена и, возможно, никогда не будет переведена на русский – язык людей, среди которых кинематограф справедливо считается уделом бесталанных маргиналов да мелкого ворья, не успевшего присосаться к нефтяной трубе, а потому распиливающего минкультовые госдотации. Между тем, кинодело – это наука, вся лирика которой жёстко подчиняется законам физики, включая “нежную” творческую составляющую. Именно об этом, в итоге, и написаны все три моих любимейших книги о профессии.

The Screenwriter’s Legal Guide написана Стефеном Бреймером, многоопытным агентом, в 2004 году, посвящена и адресована клиентам – сценаристам кино и телевидения. Среди прочего, в ней нашлось место вечному вопросу о ценности Идеи.
“Ideas are not protected by copyright law. The essence of copyright law is that the protection granted to a copyrighted work extends only to the particular expression of the idea and never to the idea itself (Mazer v. Stein, 347 U.S. 201, 217, 218 [1954]; Baker v. Selden, 101 U.S. 99 [1879]).”

Только после того, как идея обретает детальную оболочку – вербальную, кинематографическую, звуковую или изобразительную – только после этого она приобретает и уникальные черты, которые и составляют художественную значимость произведения. Уникален способ выражения, но не сама идея.

А потому, пока Ваше произведение не создано, не окончено, не бойтесь воровства. Всё ценное остаётся при Вас. Даже если идея доросла до истории и обзавелась коллизиями и признаками полнокровного сюжета, и Вам пришлось устно “питчить” проект, можете быть спокойны – никто, кроме Вас, не знает, как из этого материала сочинить Вещь. Красота исполнения, в конечном итоге, тотально затмевает важность замысла, преодолевая его, изменяя его, вознося его на новую, не запланированную, высоту.

Письмо в будущее.

Мода – это беда. Если отрасль, в которой Вы трудитесь, стала объектом моды, то подберите попу, затяните ремень и приготовьтесь к концу света, потому что то, что Вам придётся пережить и с чем столкнуться, не описано ни в профессиональных пособиях, ни в талмудах, трактующих человеческое бытие.

Речь не о бытовой консьюмеристской моде, которая тоже является весьма неоднозначным явлением. Речь о траурном упадке, который настигает отрасль в тот момент, когда работа в ней вдруг становится модной и престижной. Это явление имеет своё позитивное качество – выявлять болезни отрасли и её слабые места. Здоровое – выживет, больное – погибнет. И в этом, очень часто, нет и в помине никакой справедливости. Правда, стоит отметить, что человеческая деятельность, связанная с точными науками, с медициной, с сельским хозяйством, а также любой неквалифицированный труд, сопряжённый с физической нагрузкой, как правило, избегали несчастья стать модными, ведь симуляция профессиональной деятельности в них весьма энергоёмка, а результаты этого труда не могут наделить симулянта визуальной привлекательностью, а размер его славы не превысит пределов узкого профессионального круга, где обычно знают, кто есть кто, на самом деле. 

Ну, вот он подъехал в бар на недешёвом спорткаре – виртуозный оператор машинного доения, и девчонки прорвали полицейское оцепление, истерическим галопом бросившись брать у него автограф. Или же, высочайшего класса мастер микрохирургии входит в здание аэропорта, прикрытый с трёх сторон могучими телохранителями, и пробирается к стойке регистрации, уворачиваясь от вспышек фотокамер напористых папарацци. Нет? Ладно, тогда самый талантливый пекарь современности едет навестить обитателей хосписа, прихватив с собой лучших и свежайших образцом своей выпечки, а вдоль дороги его приветствуют восторженные толпы с транспарантами, которые свидетельствуют о безмерной благодарности человечества за самый вкусный хлеб. Нет? Ну тогда, на худой конец, в Москве и в Питере, во Владивостоке и в Стокгольме, вечером дня вручения Нобелевской премии Перельману автомобилисты сигналят на радостях, украсив капоты флажками с ключевыми формулами из титанического манускрипта математика. Фейервеки, петарды, восторг, уличные братания, слава науке, слава Перельману! Нет? А что тогда – да?

Очевидно, есть чёткая корреляция между энергозатратами на симулирование деятельности, которые иногда настолько высоки, что попросту невозможны, и собственно самим результатом труда. К сожалению, подобное возможно в творческой среде, и в отраслях, связанных с гуманитарной деятельностью человека, где неудачный, провальный результат можно трактовать как “авторское видение” и новую форму. И потому отрасль, которая раз и навсегда не сформулировала для своих труженников минимальный профессиональный кодекс и не определила базовые правила, рискует оказаться поражённой плесенью дилетантизма на волне моды. К таким отраслям сегодня относится кинематограф.

И действительно, мода губит отрасль именно тем, что немедленно наводняет её немыслимым количеством активных дилетантов. Жёны крупных и не очень начальников. Их дети. Их племянники и любовницы. Просто господа, имеющие достаточно средств в любом эквиваленте или “властный ресурс”, что особенно актуально для сегодняшней Российской Федерации, готовые рассмотреть возможность поставить спектакль, поучастововать в медиа-проекте, наряду с приобретением дорогостоящей недвижимости. Модные художники, архитекторы и композиторы, выдающиеся кинематографисты и литераторы не умеют ни писать, не рисовать, не обладают не только музыкальным, но и социальным слухом, чуткостью, что делает их, в общем-то, смешными в глазах просвещённого наблюдателя, но крутыми перцами – с точки зрения социально-близкого контингента.

Далее, поднимается первая волна бегства. Самые брезгливые профессионалы бегут, куда глаза глядят, в прямом смысле, с ужасом озираясь на этот праздник жизни. Вторая волна держится бодро, но недолго – самые первые контакты обнажают всю пропасть между целями и задачами этих двух неродственных друг другу групп, и во избежание мордобоя, творческие работники ретируются, в лучшем случае, застревая по знакомству на околоотраслевых должностях. Третья волна – гибнет. 

В прямом, не переносном смысле. Люди, выучившиеся и освоившие непростые ремёсла, не обратившие внимания на перемены по причине собственной интровертной сфокусированности, вдруг обнаруживают, что они отрезаны от индустрии даже не вчера, а позавчера, и назад пути нет, а сил на передислокацию на пугающе изменившемся ландшафте нет – по возрастной причине или в связи с психологическими особенностями, которыми обладает огромное число творческих работников. Среди этой “третьей волны” – самое большое количество жертв. Ради светлой памяти этих погибших я сегодня и пишу все эти очевидности. Ради, может быть, хоть одного живого, кто нуждается в поддержке, чтобы он, этот живой знал, что нужно держаться, делать, что должно и будь, что будет. Что поворот к лучшему и светлое будущее приходят совершенно неожиданно и в тот момент, когда нет уже никаких физических сил это будущее объять, ибо силы растрачены на горевание. Берегите себя. Держите спину ровной, а рассудок ясным. Всё впереди.

Anticipation: история одного утюга.

В самом начале съёмочного периода чуть ли не каждый правообладатель имеет теперь за правило обзаводится парой-тройкой трейлеров, чем вводит в заблуждение не слишком искушённого зрителя. Зритель рыщет в поисках объекта, который не только не смонтирован, но даже пока и не снят. 

В начале прошлого века, подобный рекламный способ использовала одна из крупных табачных компаний, наняв мальчишек, разносчиков газет, для разбрасывания около мусорных урн, в центре Нью-Йорка, смятых пачек сигарет новой марки, которая только готовилась выйти в розничную продажу. История рекламного дела изобилует подобными примерами.

Этот трюк снова в моде, им заинтересовались кинематографисты. По персонажу на трейлер. Или, по событийному повороту. Материал и для первого, и для второго варианта пишется и снимается отдельно, и даже случается так, что не входит впоследствии в фильм. Такой материал имитирует жизнь тех же персонажей, и повороты сюжета той же истории, но за пределами файнал драфта. Идея мне кажется удачной, но весьма дорогостоящей. В пределах этой же тенденции, логично снимать для каждого проекта и несколько короткометражек – разной длительности, разной темпоритмической интонации, с разных точек зрения, в соответствии с пресловутым принципом куросавского Расёмона. 

Любая неплохая, но новая для бизнеса идея требует качества исполнения, намного превосходящего замысел – для лучшего усвоения потребителем. Таков закон наших джунглей. Но позволить себе такую роскошь может не каждый. Поэтому в ближайшее время, я полагаю, производителей трейлеров ожидают времена жёсткой селекции и профессионального роста под гнётом новых реалий и новых потребностей. 

Однако всё выше перечисленное, уже сегодня имеет достаточную силу воздействия на моё восприятие. Если лет пять назад я ждала любых фильмов, основываясь на неявных признаках их предполагаемого качества. То сегодня возникла для меня новая категория кинопродукции – выхода которой я не жду. Что называется, не видела, и не-хочу-не-буду. Что отчасти напоминает старый советский анекдот про утюг, за которым сосед решает сходить к соседке, но так и не идёт, живо представив, каким получится разговор. 

“Да пошла ты со своим утюгом!” – именно то, что я подумала после просмотра трейлера “Великий Гэтсби”, который я восприняла как злогремучее подражание индийскому мейнстриму семидесятых. Так и кажется, что сейчас из-за угла бодрым аллюром выпрыгнет несравненная Наргиз и споёт. Grading и визуальные эффекты в сочетании с фактологическим материалом и атмосферной стилистикой этой картины являют собой такой ядовитый китч, что первая эмоция отторжения немедленно сменилась у меня весёлостью. Хотя над идиотами смеяться нехорошо. А тем более, когда им доверяют по сто двадцать семь миллионов для производственных нужд. 

Кое-что о драматургии. Зритель совершенно необязан быть знакомым с литературным первоисточником, по которому создаётся экранизация. И поэтому, если трейлер не даёт собственной фабулы, драматического “крючка”, который ловко хватает вас за живое, апеллируя к вашему любопытству и вовлекая ваше сознание в предполагаемое продолжение этого “карнавала”, то вероятней всего это – фильм гымно, простите за эвфемизм. 

Хочу отметить “музыку” господина Крейга Армстронга, лихо переплюнувшего другого любимого композитора Лурманна – Джонни Гринвуда. Тот мне запомнился тем, что изгадил своим совершенно бездарным саундреком фильм “Нефть” (“There will be Blood”). Оба работали с Базом неоднократно и имеют достаточно и качественных, и во всех смыслах достойных работ. Но, вероятно, от переизбытка желания выпендриться с тройным переворотом, происходят такие печальные вещи. Звук, который является музыкальным сопровождением, безвкусен и неуместен, что для Лурманна весьма нетрадиционно. Отказ от музыкальной иллюстративности читается внятно, но неспособность предоставить вместо неё яркое и адекватное всей концепции картины решение производит такое же неприятное впечатление, как и обильно блестящие жопы танцовщиц, коих в кадре местами несметное количество. Много это не есть хорошо. Громко и по бездорожью это не есть саундтрек.

Баз Лурманн, безусловно, кинодеятель почтенный, в прямом смысле. И заслуживает уважения за некоторые свои работы и за кое-какие находки. Однако хотелось бы верить, что человеку свойственно профессионально расти и совершествоваться, пропорционально бюджетам и размеру собственной известности. 

И в связи с этим, режиссёр, который не хочет в расцвете сил прослыть полным идиотом, должен помнить, как минимум, следующее.

Ничем не злоупотребляй. Это раз. Ибо это выглядит смешно. 

Всё, абсолютно всё, используй только с какой-либо созидательной целью. Это два.

Никогда не сотрудничай с актёрами ниже среднего уровня. И чем мельче роль – тем лучше должен быть актёр её исполняющий, что, в итоге, формирует богатство аудиовизуальной ткани картины, из-за чего её хочется пересматривать.

И никакой гигантомании, пожалуйста. Если одну и ту же сцену можно решить более простыми средствами без потери художественного качества, не заполняй кадр визуальным мусором – в точном соответствии принципу Оккама. 

И последнее. Пора завязывать с римейками, байопиками и всякой хренью “по реальным событиям”. А то будет вам за это падение театральных сборов и прочие неприятности. Зритель – он не резиновый, найдёт себе увлечения поприятней. Рынок уже давно и отчаянно нуждается в оригинальном материале.

На другом полюсе шкалы моих сиюминутных интересов, в противовес лурманновскому экзерсису, я бы поместила фильм Андерсена “The Master” с Филипом Хоффманом и Хоакином Фениксом – самыми любимыми моими актёрами, работы которых меня вот уже не одно десятилетие интересуют, даже несмотря на качество проектов, в которых им приходится сниматься. На этот раз причин смотреть это кино больше. Фабула звучит сомнительно, но первый взгляд на материал обнадёживает.

Надо всем миром псов.

Скрипит под ветром округа. Несёт ледяную пыль обоюдоострым веером, срезая вздох, рассекая выдох. Со хрустальным шорохом сыплет драгоценными камушками чёрное небо – звездопад. А внутри него месяц, пока никто не видит, вращается рогом кверху, колыбелью надо всем миром псов. Покуда живы, видим тревожные сны, в которых мы – будто бы люди.

Cвященный час.

Зимой, в это же время, доброй наружности уборочное транспортное средство, прозванное мной Волли за сходство с мультипликационным персонажем, рисовало круги на заснеженных равнинах ночных дорог, напевая восточный музон сквозь запотевшее оконце. Но теперь, под соловьиные трели в сирени, обнаружилась возлюбленная его: Ива – девочка с электровеником. У девочки крутой ерепенистый лоб, зверский пылесосный хвост и паровозный напор. Фыркает басом и всхрюкивает, взрезает пространство бодрым аллюром, оставляя позади пылевую завесу. Пять утра. Священный час священной реки времени.

The man who clicks into place.

И это – Дэниел Крейг. Rebranding бондианы, частью которого он стал, оказался неожиданно успешным. О чём я узнала с большим опозданием, поскольку обычно не спешу смотреть свежевышедшее. Спустя время, настоящее не киснет, качественное не покрывается плесенью. Ни одно из предыдущих киноизделий, связанных с персонажем по имени James Bond, я не рассматривала всерьёз. Дело безусловно не в жанре, не в стилистике, не в степени её условности. Дело в некачественности изделия, несмотря на размер его бюджета, псевдолоск и пафос. Но лёд “тронулся”.

Экранизировать можно не только литературное произведение или комикс, который безусловно состоит в кровном родстве с кинематографом. Экранизировать можно оперу, уголовное дело, анекдот, вещий сон, плохое настроение, крупную удачу, чувство голода и победу разума над сарсапариллой. Но для этого необходимо не только обладать достаточным арсеналом профессиональных инструментов и управляться с ними легко и молниеносно: с открытым сердцем, но холодными руками. Необходимо ещё и понимать, какая “ковырячка” годится для какого дела. То, что украсит, историческую драму, то же легко погубит боевик, к примеру. 

“Casino Royale” и “Quantum of Solace” – две отчаянных попытки переместится в категорию неокомикса, в котором, бОльшая доза правдоподобия становится фактором, определяющим степень могущества противоборствующих сторон и степень серьёзности конфликта, в итоге. Правдоподобие для стилистики комикса есть та “сила зла”, что приносит благо. Человеческое сверхусилие, предпринятое в правдоподной ситуации, гораздо острее будоражит зрительские чувства, нежели дешёвые фортели набриолиненных самцов, испепеляющих врага взглядом или карманной нано-базукой. Грамотно поставленный рукопашный бой всегда имеет очевидное преимущество перед любыми специальными и визуальными эффектами, равно как и грамотный монтаж, грамотно разведенная мизансцена всегда выглядят во сто крат интенсивнее и эффектнее. Фантастичность замысла обязана содержаться в сверхзадачах героя и его антагониста. И эти замыслы сторон должны быть грандиозны. Но способы их достижения должны апеллировать к человеческим возможностям, несмотря на обилие используемых гаджетов. К примеру, самореанимация героя (“Casino Royale”) при наличии целой лаборатории в виде модифицированного Aston Martin, может быть полезной только человеку с хорошей выдержкой и физической подготовкой выше среднего. Здесь мы имеем демонстрацию явного превосходства человеческого фактора над результатами технического прогресса. 

Бонд двадцать первого века декларирует с экрана несложную, но неудобную истину: человек, превосходящий других профессиональными навыками, талантом, скоростью мышления, крепостью духа и, в конце концов, умом, обладает более тонко настроенной психикой, несмотря на внешность дуболома, “отжимающего мобилы и тачки”. Он труден для управления и контроля, и бережен – по отношению к собственным базовым ценностям, что неизбежно влечёт за собой перманентный конфликт с работодателем и, вместе с тем, делает его “сотрудником” высокого класса. И чем ярче эти качества, тем сложнее конфликт.

В совокупности все эти факторы дают на выходе отличный результат. Осталось дождаться адекватной драматургии (на уровне детализации сюжета, чтоб концы с концами срастались, а не болтались отвязанной пушкой по палубе) и момента, когда эта киносага избавится от злодеев, плачущих кровавыми слезами, и разнокалиберных фантомасов, укрожающих человечеству игрушечными бомбами.

В “Казино” блестяще снята и смонтирована паркур-погоня, хотя я бы на их месте озаботилась бОльшим сходством дублёра-каскадёра с героем – местами отвлекает. Прекрасно поставлены рукопашные схватки, включая реминисцентные сцены. Приятной неожиданностью стал выбор артисток – малоизвестных, но достойных – на роли штатного бондо-кортежа. Совершенно не поняла я, какого чёрта банкир пускает кровавые слёзы, и почему его клиент опускается до его личного преследования в Монтенегро, из-за чего обесценивается весь и без того хромой замысел, а вместе с ним и значимость статуса антагонистов. Не поняла я почему в “Квантуме” достойная идея закамуфлировать “воровской слёт” под оперу для vip-персон, реализована так небрежно, что сомневаешься в базовой компетентности изготовителей. И звучащая музыка, и сценография рассчитаны, скорее, на ростовских гопников, а не на состоятельных господ. Однако, многое из подобного прощаешь по вышеперечисленным причинам, и конечно благодаря актёру, исполняющему героя. От Коннора Руни в “Road to Perdition” до Блумквиста в “Девушке с татуировкой” – это, прямо скажу, совсем неслабо для человека.

Трудная весна.

Отстающему в развитии ребёнку дали в руки утюг, но гвоздя им забить он не смог. Зато эффектно ударился лбом о дверную ручку. Спрашивается, на кой ему дали утюг? Фон Триер, “Меланхолия”. А о разнице между эффектным и художественным, пожалуй, в другой раз. 

Да и не стоило смотреть это в такую погоду. “Крокодил наше солнце проглотил”, а теперь оно мерцательно и аритмично пульсирует сквозь толщу погодных миазмов, усугубляя тревожную активность потенциальных и действительных психиатрических терпельцев. 

По весне, с первого, праздничного, дня трудного месяца апреля начали они строчить в мой почтовый ящик письма с премудрыми вопросами, про насущное и высокое, про сиюминутное и вечное. К примеру:
– Что Захлопонщиков взлелеял?
– Интересно, что произойдёт в голове у зрителя?
– Где Ваша совесть? Отдайте ключи от гаража! 

Я с детства знала, что сильно похожа на армянское радио, и теперь придётся держать ответ. Но все вопросы сразу не осилю, а по мере увеличения светового дня, надеюсь, осмыслить хотя бы некоторые. 

Первое, что взлелеял, то пожнёшь. Второе, вскрытие покажет. Третье, ни гаражом, ни ключами не владею. 

Пока всё. Успехов.

Ghost Protocol.

В давние времена давали по ящику доморощенный ситком эконом-класса про Прапора Задова. В нём эксцентрический клоун с накладным носом нервно моргал косым глазом и много выпивал, отчего бывали последствия. Оказалось, у ситкома имеется продолжение – дорогостоящая серия под названием “Mission: Impossible – Ghost Protocol.” Прапор Задов прикидывается импортным секретным агентом, шастая по Кремлю с целью изничтожения торговцев ядрёной бомбы, промежду делом обаяв местного швондера в кожанке. Швондера сногсшибательно исполнил член партии едроссов, отчего сразу стало ясно: тлетворное влияние российской очумелой милитократии способно погубить не только цвет сайентологической паствы в лице господина Круза, но и плюнуть в душу Голливуду, запрудив обилием своих рож весь экран и наполнив пространство комикса атмосферой сельского драмкружка. Такое даже Эрнсту с Дишдишяном не под силу.

В натуре, реальная культура. Некролог.

Не секрет: чтобы жить в России – нужно уметь не смотреть по сторонам. Не слышать, не читать и не видеть. Жить в России можно только в бытовой изоляции. Кушать произведенное и выращенное за её пределами, одежду и обувь покупать за тысячи километров от её границ, ездить на транспортных средствах, сделанных очень далеко, и зарабатывать – желательно тоже подальше. В такой ситуации, идиоматическая аксиома “прожигать жизнь” приобретает совершенно лобовое значение. А что ж ещё здесь можно?

Когда-то в России можно было пользоваться газетами, журналами и прочим печатным словом по прямому назначению, а не по “кривому”, которое предлагал советский строй за недостатком гигиенических средств. Ну, не всеми, разумеется. Сегодня я не в состоянии ни читать, ни слушать, ни видеть сделанное в последние десятилетия “просвещёнными” русскоязычными. Даже их добрые намерения и достойные поступки отчасти нивелируются неумением выразить свои чувства и мысли адекватно моменту и степени его драматизма. А потеря бытовой культуры и утрата профессиональной этики завершает картину, делая этих людей унизительно жалкими во время этого политического кризиса. 

Между двумя выборными мегафальсификациями, ещё и, будь они неладны, случились глобусы с оскарами, взбив в воздух облако вербальной трухи, щедро сыплющейся из “заслуженных” киноведов и других “деятелей”, чьи косноязычие и манеры ужасают. Плохие писатели с лексиконом жэковских работников; не способные двух слов связать дондуреи с разлоговыми; неожиданно глупые, криво слепленные статьи ревзиных; пархоменки с акуниными в роликах, потрясающих беспомощностью содержания и формы; и, вместе с тем, подъём народного (“протестного”) творчества, наводит на одну мысль. Эта страна – вечное пристанище худсамодеятельности. Здесь всякая человеческая деятельность стремится не к высотам наибольшей эффективности, а к неумелому балагану, о котором поэт прошлого века пел так: “Вышли мы вприсядку, мундиры – в оборку…” 

Апофеозом этого месяца стала для меня книга лингвиста Максима Кронгауза с многозначительным парафразом в качестве названия “Русский язык на грани нервного срыва”, от которой я не ждала научных откровений, но, как минимум, надеялась получить добротное чтиво от “просвещённого обывателя”, каковым автор сам себя называет. Нервов хватило только на первые полсотни страниц. Прямо сразу автор признался, что произведение это, цитирую, “… скорее, в жанре наблюдений над тем, как мы говорим на самом деле…” Наблюдений над? Это – “плюс пицот”, как говорится. Ещё больше впечатляет обилие стилистически безграмотных пассажей в этой книге и сюсюкающая интонация в совокупности с банальностью содержания. Ловлю себя на стойком желании прекратить читать по-русски вообще. 

И не говорить об этом больше и, главное, не думать. 

The Guild Recommends:

“To ensure timely payment, you are responsible for the following:

– Start writing only after being officially “commenced” by the person identified in your contract with the authority to do so
– Deliver your material on time to the individual named in your contract (This person may be different from the person who has authority to commence your writing)
– Send an invoice for payment
– Notify the Guild if you haven’t been paid within seven days after proper delivery

[skipped]

– Keep good records
– Make sure the Guild has your contract
– Take notes during meetings or calls when discussing commencement dates and/or deadlines
– Save relevant emails
– Request confirmation in email when:
– You are commenced
– When you deliver materials
– Payment is late after 7 calendar days”

Несколько пунктов из перечисленного касаются коллег по все стороны всех океанов, вне зависимости от.

Первое. Не начинайте работу, не заключив договора, в котором чётко указаны покупатель (или заказчик) и тот, кто уполномочен принять выполненную работу. 

Второе. Отдавайте работу в срок. Без нарушений. И только уполномоченному, чьё имя и должность указаны в договоре. 

Третье. Делайте записи и заметки о рабочих встречах, а также – при обоюдном согласии сторон – записывайте ключевые рабочие беседы на диктофон. Дополнительно: сохраняйте абсолютно всю электронную переписку с работодателем или покупателем.

Четвёртое. Требуйте письменного (например, электронной почтой) подтверждения начала Вашей работы для фиксации точной даты.

Пятое. Требуйте письменного подтверждения получения от Вас готовой (законченной) работы с указанием точного времени. 

Всего лишь пять этих правил организации своего труда значительно облегчат Ваш труд, сэкономив дополнительное время для решения сугубо профессиональных задач.

Горькая правда о сладком.

Байопики (biopics) – это однозначное, ничем не загримированное, зло. Биографические кинопроизведения, как правило, никак не соответствуют не только действительности, как ни старайся; но даже и духу её. В то же время, они обычно лишены художественности – в самом ультимативном её смысле. Ни правды жизни, ни высокого искусства, а только лицемерный компромисс. Не припомню ни единого фильма, сделанного о судьбе подлинной (невыдуманной) персоналии или о подлинных исторических фактах, который бы был сногсшибательно хорош. Поэтому когда среди соискателей премий превалируют создатели и соучастники байопиков, мне неохота ни за кого “болеть”. Даже за тех, у кого платьице со вкусом сшито, или у кого тридцать шесть собак и сорок попугаев из приюта, десять диких медведей спасены в привольных пампасах, у кого миллионы вложены в нуждающихся и погибающих от болезней и бедности, даже за прежние заслуги и человеческое достоинство. Ничто не спасает репутацию профессионала, если речь о байопике. По-моему, в игровом кино это называется профессиональной нищетой – опуститься до биографического живописательства, пресмыкаясь пред фактологической подлинностью. Ни себе не желаю, ни другим. Желаю буйства фантазии, возможности генерировать и синтезировать, желаю высокой, захватывающей дух, художественности и острой драматической чувственности, желаю всем летать, а не ползать.

The God of Misunderstanding.

Господь Мудрости рассорился с Богом Злости. Сели, пару-другую рюмашек накатили и выдали два акта за один присест, без перерыва на кофеёк с пироженками в театральном буфете. 

Помилуйте: театр, даже если и без буфета, и вешалки – это совсем никакое не кино. Возможно, авторы двух, весьма похожих, киноспектаклей, и сами это понимают, но соблазн велик. Бюджет, несмотря на величину гонораров лучших представителей актёрской профессии, сладенько ужимается до гулькиного носа. До того же размера сжимается сердце – от понимания того, что на сегодняший день, при грандиозном переизбытке талантливейших актёров (по все стороны всех океанов) ресурс кинодраматургической, режиссёрской и кинопродюсерской мысли истончился донельзя, приблизившись к прочности туалетной бумаги – одно неловкое движение и кирдык любому проекту. Далеко не в первый раз человечество имеет несчастье наблюдать такой упадок сил киноиндустрии за недолгие сто с небольшим лет. И каждый раз, когда дело плохо, начинается катание на горбу хороших артистов. 

Carnage. Целых четыре штуки совершенно блестящих, виртуозных мастеров этой профессии катают на себе господина Поланского, которого, по-моему, занесло в киноиндустрию по большому недоразумению. Очень примитивен, очень нагл, трудно обучаем (за столько-то лет карьеры не продвинумшись ни на йоту), очень дурно у него со слухом, и, честно признаться, с чувством юмора тоже. Там, где промахнулся драматург, там легко любой адекватный режиссёр сумеет “поднять” материал. Поланский может только снизить градус до неприличия. Из чувства неполиткорректности не стану расшаркиваться перед поклонниками этого кинодеятеля – господа, вы удивительные люди, наверное, нужно серьёзно злоупотреблять спиртным во время просмотра экзерсисов Поланского, чтобы радоваться этим произведениям. Хомяк в финале фильма добил остатки всякой терпимости. 

И кое-что особенно меня изумляет в отношении подобных затей: почему всякая грязь, вызывает столь пристальное внимание кинематографистов? Без полутонов, без света и тени, они грубо изображают пальцем серую протоплазму, предлагая зрителю олицетворять себя с этой массой. Сейчас, например, проходит подготовительный период проекта “Lovelace”, на который приглашено немеренное количество звёзд и, который, будет повествовать о трудной судьбине Линды Лавлейс – девицы, жестоко использованной порноиндустрией и выплюнутой на холодные улицы бытия. Ну просто очень и очень заманчиво, да, всю жизнь мечтала я смотреть на перепетии сложнейших судеб жлобов и потаскушек. Готовлю одноразовые платки и тазики с попкорном. 

И, увы, вряд ли я сумею точно сформулировать самое главное, что меня отталкивает от просмотра подобных киноизделий. Сказать бы, может, что это – пустота, которую ретранслирует автор, так нет же. Не пустота это. Это, не побоюсь слова, пропаганда низменного, всего гадкого, что есть в человеке, декларирование мещанских ценностей как всеобщих и человеческих, неспособность сказать ничего ни умного, ни доброго, ни смешного, ни горького, а только неумелое подражание действительности, в которой потаскуха так и не вырастает в человека, оставаясь частью вышеупомянутой культуральной массы . Я – внучка человека, настрадавшегося и бежавшего из фашисткого концлагеря и не могу воспринимать хоть сколько-нибудь всерьёз страшные муки офисного сидельца, не сумевшего пообедать вовремя. “Фак ю,” – думаю я, – “Go die.” Или, к примеру, когда известная артистка, в интервью объясняя состояние своего персонажа, доведенного до полного отчаяния, говорит: “У неё даже денег не было волосы покрасить”, – я думаю плохое. Я думаю, в каких оазисах родятся и хранятся эти невинные протеиновые субстанции, и какого лешего, они меня (небесплатно) снабжают “киноискусством”?

Имеем и другой случай, той же породы телеспектаклей. The Sunset Limited. Здесь всё иначе, при похожих входящих данных. Правда, единство пространства завязано в тугой узел – владелец его беден и скромен. Всё близко – и стол, и кухонная плита, и сортир – не промахнёшься, даже не вставая с дивана. Могучие, нечеловечески мастеровитые Джексон с Ли Джонсом, при всей непохожести используемых профессиональных средств, тоже оказываются не в лучшем положении. К такой минималисткой драматургии требуются насыщенные до предела диалоги, от которых бы нельзя было оторваться, не дослушав. Спасибо, здесь нет ни одного идиота или неприятного человека в кадре. Но есть чудовищный пафос в произносимых текстах, которые местами навевают непреодолимую дремоту. 

И всё же. Смотреть было на что. И было о чём. Хоть и очевидно, что нельзя спасти ближнего своего, когда все силы в гибнущем человеке взведены и нацелены только на самоистребление, всё же бывают отсрочки важнее всей прожитой жизни. Не в её длине вся эта горькая соль. А в её качестве. 

Loglines. Мой взгляд на вещи.

Carnage. Две супружеских пары пытаются договориться о разрешении конфликта своих сыновей, закончившегося потерей выбитых зубов, превратив один день своей жизни в бессмысленную склоку, в которой становится ясно, насколько каждый из них неcчастен. Счастливы только их пубертатные отпрыски: сегодня – мордобой, завтра – лучшие друзья, и никаких рефлексий. 

The Sunset Limited. Уверситетского профессора от самоубийства спасает служащий железнодорожной компании. Однако спасение оказывается лишь отсрочкой.

Ежедневный хеллоуин Сферы Обслуживания.

В бывших республиках СССР огромной популярностью пользуются электронные табло с бегущей строкой. Например, прохожим сообщают, что в этом ресторане к порции вермишели полагается абсолютно бесплатный компот, а в этом магазине продают янтарь, золото и мёд, в другом – делают ключи и торты на заказ, а вот в московском Доме Кино имеется “Горячая линия питания. Назад в восьмидесятые.” Вот оно, оказывается, откуда беда растёт.

Пятничный просмотр.

Посмотрела подряд два фильма с совершенно одинаковыми недостатками, что, на первый взгляд, кажется невероятным. Бывает так, что скудость таланта и нехватка навыков превращает результаты труда в гомогенизированную жижу. В обоих случаях, в этом болоте совершили заплыв неординарно могучие актёры, чьи профессиональные силы во много раз превосходят качество предложенного им для интерпретации материала. 

Оба фильма похожи на триллеры. В наше время жанр этот относится к категории комбинаторных, то есть, основывающихся на базовых принципах или сочетающихся с элементами других жанров. Психологические драмы, например, как правило, не что иное, как триллеры с элементами драмы или трагедии. Именно этому типу и принадлежат два нижеупомянутых кинополотна. 

Martha Marcy May Marlene. Стоит посмотреть из-за молодой артистки Элизабет Олсен. Вместе с тем, смотреть трудно из-за драматургии, недостаточной для наполнения объёма полнометражной картины, и кислой режиссуры с поволокой “европейской” задумчивости. Своё отношение к последнему могу сравнить с отношением к совкому понятию “евроремонт”, но это – тема для отдельного разговора.

Олсен обладает небольшим опытом, но демонстрирует владение ремеслом намного выше среднего. Не знаю, как кого, а меня очень радуют люди, которые любят свою работу и упорно совершенствуются в ней. Актёрская техника этой артистки действительно вызывает уважение. Однако, когда всё остальное, что вы наблюдаете на экране, можно предугадать не только на несколько шагов вперёд, но и до самого финала, включая оный; тогда требуется недюженное терпение, чтобы досмотреть картину до конца. Дело и в тривиальных флешбеках, и в предсказуемости нехитрой фабулы, и в банальности сюжета, в котором легко угадываются все перепетии и даже способы их воплощения на экране. Просмотр превратился в ожидание пресловутой “вишенки”, а внимание сконцентрировалось на работе исполнительницы главной роли. Увы, неожиданностей не случилось, но спасибо девушке хотя бы за изысканность игры. Покоробила коньюктурная составляющая. Темы левацкого сектанства и школьных перестрелок опасны для искусства своим декларативным примитивизмом. Потому как вместо художественных решений авторы подсовывают вам жгучую приправу из раздела breaking news, апеллирующую к вашему страху и способности сочувствовать чужому горю, но не вызывающую эстетических переживаний. По моему, социально значимые памфлеты – это специализация журналистики и кинодокументалистики. Художественное кино имеет иной и более широкий инструментарий, и, главное, другие задачи.

Второй фильм я хотела посмотреть из-за Тильды Свинтон. Что тут скажешь – актриса такого высокого класса, психически пластичная, мощная – это серьёзный повод смотреть с ней всё, что угодно. Но при всём моём уважении к ней и её напарнику Джону Рили, киноха оказалась до смешного мрачной. Вспомнилась “Красная Пашечка” советского пародиста Иванова. Фильм начался сновидением. В нём Пашечка купалась в помидорах, заранее пугая кровавостью надвигающейся беды. Я полагала, что в двадцать первом веке от кинематографистов можно ждать и более сложных метафор в прологе. Но эта напоминает киношные “ремесленные” анекдоты. Искупавшись в помидорах во время празднования Томатины, героиня просыпается ото сна в неприглядной действительности, где её (и нас заодно) не ждёт ничего хорошего, кроме дотошного рассматривания на экране неприятных людей, их неприятных чувств и их неприятных проявлений. Режиссёр Линн Рамси не находит для этого дела иной формы, кроме банального чередования всё тех же флешбеков с бытописанием теперешней жизни героини. И только сумасшедше высокое качество исполнения главной роли, весь этот небывалой яркости свет, исходящий от актрисы Свинтон удерживали моё внимание. Да хоть в помидорах, хоть в огурцах, во любом овощном салате хороша.

Loglines: мой взгляд на вещи.

Martha Marcy May Marlene. Спустя два года после своего исчезновения Марта поселяется в доме сестры, пересматривая во снах и наяву свою жизнь в коммуне. Тяжело переживая своё соучастие в преступлениях, совершённых её членами, девушка не в силах вернуться к привычному образу жизни, чем пугает и отталкивает от себя близких, подвергая их жизни опасности.

We need to talk about Kevin. Мать трудного подростка вспоминает каждый этап его взросления от рождения, пытаясь справиться с последствиями преступлений, совершённых сыном.

Господа.

Не могу понять, почему российские миллиардеры и разнокалиберные кремлёвские выхухоли носят столь паршиво сшитые костюмы, будто сторговали их за треть цены на барахолке в Урюпинске у потомственного мародёра. 

При малейшем движении рук, ткань на рукавах пиджачишек собирается в траурные жёсткие складки из-за полного отсутствия в крое намёка на логтевой сгиб. Ещё печальнее тылы этих изделий. Плечи свисают эполетами, образуя посреди спины пузырь. Ниже – растопыренная шлица обнажает лоснящиеся филейные части или унылые брючные фалды, у кого зад покостлявей. 

Под таким “шалашом” обычно имеется сорочка, вид которой почему-то навевает мысль о том, что её обладатель – не иначе как профессиональный игрок на деревянных ложках. У тех рубашки с особой, певучей сиротской горестью сшиты – безрадостно, а по нужде, так сказать.

Ладно, чёрт с ним, с костюмом. Может, они на ложках виртуозно умеют?

11.11

Под небом ночным и огромным, что провисло белёсым, наснеженным брюхом, в луже глубокой плывёт золотистая ветка – строга и трагична, подобна шекспировской жертве. 

Thursday Overview.

“Елена” Звягинцева расстроила всерьёз и вынудила вычеркнуть Андрея из “списка ожидания”. Кое-что, по мере произведенной силы впечатления.

Первое. Кричман плох. Местами до непрофессионализма. Не так давно огорчилась из-за его неудачных “Овсянок”, где изображение вызывает сначала недоумение, потом и просто – раздражение. Жёсткая контрастная картинка, весьма попсовые операторские два-прихлопа-три-притопа, полтора приёма в рисовании портретов, чудовищно пустое небо, вымученная неживая композиция, неспособность и нежелание работать с крупными планами и портретами второстепенных героев, полная некомпетентность в выборе крупности и ракурса для решения кадра, классическое совковое “отсутствие глаз” у актёров, страх перед мелкими деталями. 

Второе. Звук поражает сразу же и вызывает одно желание – немедля прекратить просмотр. Дергачёв намного хуже Кричмана, и потому даже к середине картины, я не смогла перебороть отвращение к гадко сделанным синхронам: омерзительно шуршащая по волосам героини расчёска, звяканье, шорохи и прочая бытовуха, “уложена” звукорежиссёром вопреки визуальной крупности, а человеческая речь записана гадко, в ней безобразно превалируют шипящие, удушив богатство тембральной окраски голосов. Впрочем, линчевать за это Дергачёва вряд ли кому придёт в голову, ведь в России работать со звуком не умели и учиться на желают – не барское, видать, дело.

Третье. Недостоверность в описании социальных статусов. Наверное, кому-то и не особо важным покажется, а меня тоска взяла из-за того, что величавые портреты быдла авторам дались куда лучше, нежели образы “других”. Тут же на ум приходит скабрезная ухмылка Жванецкого по поводу трудностей кино (“Аристократизм в Петербурге пока не идёт…”).

Артистка Лядова, девушка, вероятно, талантливая, однако, озаботиться тем, чтобы актрисе задачу поставить и даже расшифровать её, почему-то те же баре не сочли за необходимость. А потому она цедит сквозь зубы дурацкий, бездарный текст, который никак не ложится – ни к месту, ни к образу, ни пришей рукав к ширинке. “Как хату дербанить будем?” – спрашивает адвоката интеллигентка, якобы злоупотребляющая по выходным алкоголем и прочими сильнодействующими веществами. И даже не смешно. Подзаборная лексика эта не заряжена жёсткостью и просто несимпатична. Неодекаданс Звягинцев рисует откровенной пошлостью, а персонаж, который должон бы был дышать “духами и туманами”, позволяет себе запустить обе пятерни в нечёсанные патлы и пошуршать в них обильно, будто бы от переизбытка раскованности на встрече с адвокатом. Впрочем, здесь даже и не Звягинцеву упрёк, ведь теперешние “другие” не знают, что не то, что трясти руками волосы (в публичных местах, как минимум), но и поправлять причёску лучше в туалетной комнате, а не над кофейным столиком, например. Но я в Лядову я всё-таки верю пока ещё, и очень хочу увидеть её серьёзных, сложных работ.

Между тем, Маркова, которая работает вполне адекватно, обнажает снова всё тот же режиссёрский ляп – задача ей поставлена неверно. Ну, не бывает у таких женщин таких детей. Чужая она им. Образ получился односложным, ибо там, где за округлостью и покоем её черт, обязана была выглянуть бабская, звериная, животная составляющая, которую артистка такого опыта и такого профуровня сыграла бы наверняка изящно, без преувеличения, оказалось пусто. Буквально скороговоркой сыгран замысел убийства (спасибо снова Кричману – за отсутствие в этом эпизоде крупных планов, глаз, деталей), да и после смерти мужа героине щедро подкладывают то лошадь на рельсы, то выключенное электричество в многоэтажке, не позволяя ей сыграть или хотя бы отшлифовать завершение этой банальной пьесы. Метафоры эти прямолинейны и попахивают дурновкусием 90-ых, в которых способность кинематографистов к образному мышлению приблизилась к нулевой отметке. И да, простота как синоним минимализма, которая мне так понравилась в “Возвращении”, в “Елене” обрекла облик банальности. Сын героини – убожество. Но не в том, примитивно-декларативном смысле, в котором живопишет его режиссёр, а в смысле профессиональной небрежности. Тупое, неинтересное чмо.

Каждую секунду лицезрения на экране этой “семьи” я всё ждала, что будет мне “вишенка”. Фигу тебе, Настуся, кушай, как вышло. И тогда в конце я всё же подумала, а на кой чёрт я смотрю ЭТО на экране, когда выйди во двор – всё то же самое, да только намного ярче. 

Обычно неудачное кино я “закусываю”. На закусь имелось аж три смены блюд. 

“Margin Call”, который даже боюсь подумать, как перевели на русский. Наверняка, сногсшибательно. Неожиданные факты о фильме: режиссёрский дебют, бюджет – три миллиона четыреста тысяч американских долларов, снято камерой Red. Сыгранно филигранно. Смонтированно грамотно и местами изысканно. Снято художественно. Сделано просто, добротно и, в результате, увлекательно. Спасибо, дорогой товарищ Chandor. 

Спустя годы, я нашла, наконец, видовой “Ashes and Snow”. Сделано грязновато, чему есть объективные жёсткие причины и особенность происхождения этой ленты. Но. Люблю слонов. Люблю котов. Люблю живых и настоящих. И всех, кто способен созидать. И великолепного закадрового Ларри Фишборна: “I will never be more myself, than in these letters. They are my maps of the bird path. And they are all that I know to be true.” 

И в который-то раз?! Я смотрю этот фильм, хотя и не люблю пересматривать кино, пусть и любимое. “The Passenger” Антониони, название которого совковые грамотеи перевели как “Профессия: репортёр.” Честно, я бы судила за вмешательство в авторский замысел посредством коверканья названий и ублюдочного дубляжа. Особливо я ещё в студенческие времена напряглась по поводу этого двоеточия. Ну да бог с ним. Я финал в этой картине люблю. Там столько воздуха и столько адреналина, хотя в кадре покой и тёплый летний вечер клонится к ночи. 

И вам всем успехов. В кинопросмотрах, книгочтении, в трудах и ничегонеделании тоже.

“Пуговцы” (by М*A).

Неясно почему в столице этой родины никак нельзя приобрести купальник. То есть, вместо него можно купить всё что угодно: начиная от костюма брачующейся яйцеклетки, заканчивая одноразовыми изделиями советских чулочных фабрик. Пойду в турецку баню париться в “кофтоньке на пуговцах”, назло лёгкой промышленности.

О терпении.

Я – правнучка Ефросиньи Карповой, которая отличалась малым ростом и низким голосом, неприлично синими глазами и полутораметровой косой густых волос цвета шампанского, умением изящно курить трубку, причём собственного изготовления, а также тем, что неоднократно ходила с рыбаками на сома, и тем, что убила волка криком и объелась мёда до полусмерти, а также тем, что знала историю кинематографа, включая годы выпуска всех трофейных фильмов, диалоги из которых читала наизусть и тем, что умела высказаться вовремя и со вкусом. Большая часть её высказываний была насыщена совершенно брутальным обаянием, которое многих, с непривычки, вгоняло в ступор. Меня она привадила есть сало и мясо сразу после отлучения от груди и приучила отзываться на Анчутку. Моего деда, Вартана Киракозова, она ласково обзывала “антихристом ненашего бога” и любила его больше всех нас вместе взятых. И любить она умела. А кроме того – играть в нарды, в карты и в домино. О скоротечности жизни она рассуждала так: “Срать и родить – нельзя погодить.” И это – сущая правда. Всё страдание – в долготерпении.

Цитаты июня.

“Не думаю, что смогу изменить мир. Но уже рад тому, что миру не изменить меня”. Каурисмяки.

Из описания Ксении Лариной фрагмента спектакля: «Россия! Нищая Россия! Мне избы серые твои, твои мне песни ветровые — как слезы первые любви!» — не унимается надрывный голос. И так после каждого из десятка эпизодов. На четвертый раз патетическое цитирование вызывает уже комический эффект и чувство неловкости. Впрочем, подобные чувства испытываешь на спектакле не раз. Так не ставят уже в театре. Так ставили в прошлом веке. В том самом затхлом совковом болоте, которое так ненавидит и проклинает Марк Григорьевич Розовский. Нельзя в спектакле под названием «Метель» усыпать сцену пенопластовым снегом, который время от времени вырывается со звуком пылесоса из висящей под потолком пушки. Нельзя наряжать артистов в костюмы «елок» и «коряг» — чтобы они, толкаясь и натыкаясь друг на друга, изображали «страшный» лес. Нельзя костюмы для девушек-танцовщиц шить из органзы, а для юношей — «лаборантов» — из фольги. Это дурной вкус. Нельзя с помощью компьютерной клавиатуры с болтающимся проводом изображать «секретную лабораторию». Нельзя развешивать на синтетических елках дешевые новогодние маски волков под тревожную музыку. Нельзя изображать кокаиниста с помощью талька для носа и красной подводки для глаз. Нельзя «видения» героя заволакивать дымом до такой степени, что зрители начинают кашлять, чихать и махать руками. Нельзя заставлять артистов говорить «странными» голосами, дабы подчеркнуть ирреальность происходящего. И ради бога — не надо нам ничего объяснять! Тем более прозу Сорокина…”

Ксения Ларина об оперной постановке К.Серебренникова в Большом: “Что касается музыкально-драматической составляющей, тот тут у меня вопросов немало возникло. Текст не слышен, ни одного слова понять невозможно – уж не знаю, дикция плохая или акустика, но многие голоса тонут в звуковой вате, и это ужасно обидно. И еще. Закралась «подлая» мысль, что артисты не очень понимают, ЧТО они играют, поэтому зачастую многие выглядят неловко, неорганично, коряво… Я в Большом сто лет не была. И как-то все это меня удручило: и голоса, и манеры, все какое-то устаревшее, неуклюжее, пыльное. В нормальной физической форме – единицы. Большинство – оплывшие, тяжело дышащие, с явными излишками веса. Видно, как многие артисты «отключаются» на сцене, что в драме ( во всяком случае в премьерную пору) представить себе просто невозможно. Видно, что им скучно, что они думают о чем-то другом. Очень много накладок технических – световых и прочих, что тоже немыслимо в театре такого статуса. В буфете официанты за стойками говорят на каком-то дворовом сленге, все с каким-то говором. Заказала коньяк, а он спрашивает: «Полтиняшку?» Я даже не поняла сходу.”

Из заметки Дениса Горелова о самом известном фильме сезона: “… но для этого нужен сценарист классный и равноправый, а не те Тюха, Матюха и Колупай с братом, что перечислены в титрах, и не зануда Глеб Анатольевич Панфилов, млеющий от одного факта духовного прикосновения к царской семье… Чапай ты хренов, плюй, что тебе все войско в рот смотрит и на фиксу твою любуется, — тебе начштаба нужен, да комиссар, да начальник оперативного отдела. А без них получается как на фильмах Гарика Сукачева: видно, что и человек искренний, и песни поет забубенные, и намерения его самые благородные, — а ничего, ни бельмеса у него не выходит, хоть плачь, и даже ругать его за это как-то неловко, потому что и без тебя человек довольно красиво тонет в реке Урал.”

Из новостей: “В Сочи завершился 22-й фестиваль «Кинотавр». Наград удостоены фильмы “Безразличие” и “Бабло”. Спецдиплом жюри получила актриса Оксана Фандера за роль в фильме Александра Гордона «Огни притона»”.

Кинематографист Дмитрий Goblin Пучков из отеля “Жемчужина”, о “Кинотавре”: “Режиссера Звягинцева пообещали «закопать в гальку», сын Бондарчука с кем-то подрался. Закапывание друг друга – это хороший тон нашей нынешней элиты, а на драку с участием сына Федора Бондарчука смотрю как бывший милиционер. Когда сообщают версию только одной стороны, получается несколько однобоко. Опрашивать надо всех участников и свидетелей.”

Из новостей: “18 Марта 2011 года. Майор брянской милиции стал автором сериала “Лесник”.

Сценарист о любимых фильмах (на профессиональном интернет-форуме): “В советское время были офицерские курсы. Что-то вроде школы прапорщиков, только на базе средне-технического образования. Когда я на этих курсах учился нам показывали учебные фильмы. Запомнился фильм о взаимодействии родов войск…”

Другой сценарист, о начале своей трудовой деятельности (на профессиональном форуме) : “Я на военных проектах военным координатором отработал семь лет. А вдруг рука потянулась к “перу”.

Ещё сценарист о работе (на профессиональном интернет-форуме): “… Сериалы как-то меня не заводят, а фильмы ну очень и по этому начал с фильмов, уже три сценария, пять идей и две идеи на книгу, теперь надо как-то попасть к продюсеру или режиссеру но участие в сьемках принемать буду.” 

Вчерашние десантники, известные благодаря высокохудожественным инсталляциям в летних фонтанах, переодевшись в модные треники, вместо пива нынче предпочитают пить на летних верандах Pimm’s.

Под потолком печальный электрик громоздит плафон к лампе. Сиротливый лепесток чахлой куриной грудки с двумя шишечками пожилой цветной капусты печально украшает тарелку. Посетитель слева по борту мизинцем помешивает в стакане своё питьё. Юные посетительницы справа по борту осушают литр вина под пару папиросок, громко оповещая округу о своих впечатлениях от обучения на “Стрелке”. Взопревшие от творческих трудов бойцы с татуировками “За ВДВ!” утоляют жажду крюшоном. А за окном в невесёлой речке всё плывёт один и тот же чапай – он не горит, и не тонет.

n.b.

Вот так с недосыпу можно и человечество разлюбить. 

Гляжу, значит, манера такая превалирует у постсоветских мещан. Приглашают внезапно в гости. Всех. Вслух приглашают. На заборе аршинными буквами малюют, мол, зовём в гости, милости просим, и всякое такое с придыханием-лепетанием, с рисованием множественных смайлов, с частоколом восклицательных знаков. Тут же ввинчивают пару условий, мол, толстых и рыжих просьба не суетиться, к столу допущены не будут. Дальше – больше. Витольда Ферапонтовича тоже, мол, не ждут, пусть не рыпается. Ждут только приличных людей, наделённых “экслюзивными” добродетелями, с иными и под одною берёзою не присядут, вот так и знайте. 

Немедля, прямо под такой заборной объявой можно удостовериться, что крылатый фразеологизм “Я в шоке!” до сих в моде и, похоже, ещё лет на сто вперёд. Благодаря девулям от десяти до тридцати, чьему лексикону позавидовала бы легендарная Эллочка. Обойтись одной единственной фразой мастерица минималистко-вербального штиля не умела. А фиг ли! Знай нонешних! 

И здесь же, к слову сказать, о женском вопросе. Совсем неслабо вдруг узнать, что господа, с которыми у тебя случается деловая переписка, женаты на дамах, не брезгующих пощупать содержимое мужниных компьютеров. Видать, на предмет обнаружения чужого бабьего белья на десктопе. В результате, очумело припоминаешь односложные и подозрительно малограмотные ответы, чувствуя себя Дубровским у дупла. 

Very Russian. Very Holidays.

Fabricati diem is the idiom which perfectly describes the communication habits adapted by the russian speakers in social networks. Agressive. Inflaming. Paraphrasing Milton, ‘Though more, it seems, inflamed with rage than lust.’ Дать в морду и бежать – такая вот привычка. Теперь в сети, за монитором сидя – с пивом, с пахитоской – не беспокоясь о последствиях совсем. 

Доброе слово для доброго дела.

Как известно, концертмейстер с богатым опытом, переворачивает страницу за пару тактов до окончания музыкального текста. Но консерваторским студентам и прочим школярам листают добровольцы – из своих же. В каждой богадельне таких помощников именуют по-разному. И самое душевное прозвище из тех, что мне приходилось слышать, это – вертимУся. В смысле: “Верти, Муся!” В честь девицы по имени Муся, которая “вертела” – то бишь, ловко справлялась с делом.

Очень уж слово хорошее. А значит, не иначе, как для хорошего дела, думала я в детстве, и потому мечтала стать вертимусей.

Говорит Москва.

– Стою, значит, на кассе, и тут мужик этот на меня запал! – говорит она.

Чёрный лак на ногтях, ресницы отклеились местами, производя впечатление фальшивых опереточных усов. Хромая на обе ноги на шпильках-стилетах, держит телефон, будто рюмку, намереваясь выпить её ухом.

Певчие птицы на крыше сортира.

Никогда и нигде раньше мне не доводилось такого видеть.

Взрослых людей, в обеденный перерыв какающих в арык (сточную канаву) на оживлённой улице. Мужчин (и женщин тоже), ковыряющих в носу, плюющих и сморкающихся себе под ноги – и на улицах, и в помещениях, и за рулём, приоткрывающих для этого дверцы своих недешёвых автомобилей. Такого количества женщин в белых дерматиновых сапогах с голенищами, щедро украшенными стразами. Такой всенародной любви к сиреневому и фиолетовым цветам. Мужчин, задумчиво чистящих свою обувь манжетами собственных курток на остановках в ожидании автобуса.

Такого откровенно жестокого обращения с собственными детьми я не видела никогда и нигде больше. Такого количества малышей, болтающихся на улице до двух-трёх часов ночи и такого количества маленьких и совсем крошечных детей вместе с пьющими родителями в ресторанах очень поздними вечерами.

Такого сочетания недружелюбия и подобострастия по отношению к чужеземцам и представителям другой расы. Такого сочетания ненависти и страха по отношению к животным, особенно собакам. Такой бытовой нечистоплотности.

Раньше, до приезда сюда, я ни разу не видела ни единой попытки “взлома” банкомата, причём, сразу тремя особями, в детских шапочках, натянутых по самые ноздри, с помощью устройства, которое показывали в плохом кино девяностых. 

Я также никогда не видела раньше, чтобы женщины “подсушивали” своё нестиранное бельё и промокшую верхнюю одежду в общественной финнской сауне. Это явление мне довелось наблюдать в нескольких местных спортклубах.

Не видела я нигде и такого количества практикующих водителей, не имеющих прав на управление автомобилем (основной аргумент – дорого стОят), не знающих даже базовых правил дорожного движения и высовывающихся по пояс в окно на ходу, чтоб громко сообщить другим участникам движения о том, какие они чудаки.

Никогда я не видела в спортивных раздевалках такого количества женщин, носящих padded bra, а в просторечьи – ватных сисек, и даже в сорокоградусную жару. И нигде я не наблюдала такой популярности расцветки исподнего под названьем “тигровая шкура”.

Нигде я больше не видела людей, выскакивающих на улицу – и зимой, и летом, и в дождь, и в лютый мороз – выбросить мусор в семейных трусах и резиновых шлёпках, даже если мусорные баки находятся в соседнем квартале через дорогу.

Никогда раньше я не видела в таком количестве мусульманок вместе и не подозревала, насколько эти люди агрессивны и недоброжелательны не только к чужим, но и вообще к среде своего обитания. И случился кирдык моей толерантности.

Нигде в мире я не пила такого гадостного кофе. И только лишь потому что местные уверены, что кофе пьют “или аристократы, или дегенераты”. И нигде меня так часто и в упор не рассматривали незнакомые люди, при этом ухмыляясь и комментируя вслух.

Никогда я не видала раньше такого количества людей, ползающих в собственных рвотных массах после “трудного” воскресенья на “пикниках” под вековыми елями в заповедниках, что в предгорьях Тянь-Шаньских отрогов.

Нигде я больше не увижу таких архитектурных сооружений, как здесь. Собственные дома, из тех, что свидетельствуют о высоких доходах владельца (а то иначе зачем жильё, если оно не повествует улице о хозяине?), выглядят фантастической микрокарикатурой на парижскую Grand Opera, фасадные террасы которой обычно украшают несметным количеством балясин, а на купол сажают издали заметного золочёного петуха – ведь как жить без флюгера?

Никогда раньше мне не доводилось видеть людей, которые в ущерб себе, и вопреки собственной материальной выгоде, готовы навредить ближнему, не исключая близких и родных.

Никогда и нигде на свете я не видела такого невероятного количества антисемитов, а ежели учесть, что днём с огнём еврея здесь не сыскать, то и слов нет, чтоб описать весь мой, простите за выражение, эмоциональный паралич от знакомства с этой отличительной чертой туземцев.

Не приходилось мне раньше наблюдать и такой ненависти к китайцам и всему китайскому (господин Мамонов может умыться слезами зависти). Покупая на рынке, приличным здесь считается не торговаться о цене, а презрительно скукожив физиономию, поинтересоваться, а не китайский ли товар, и услышав, “шо картопля прыйихала с Тамбова”, принято вздохнуть с облегчением и ляпнуть что-нибудь оскорбительное в адрес “желтожопых”.

Нигде я не видела столь заметных скинхедов. С мышцами плечевого пояса шире собственной головы, с эпическими татуировками, живопишущими все круги ада, на который обречён любой, кому для начала “вмажут в кирпу” за нежелательный контакт с данным субьектом; с серебрянным цепями, которые напоминают израильскую интернет-байку “Хатуль мадан” про учёного пушкинского кота и армейского психиатра, с православными крестами на тех цепях, что превосходят размером скорбные плиты колумбариев, где, надо полагать, упокоятся недруги этих экологически чистых организмов простейшей белковой жизни.

Вряд ли где-нибудь ещё в мире сохранился родовой строй в таком аутентичном виде, с нежными оттенками феодализма, и где слово “коррупция” звучит так смешно. Не потому что она здесь не существует. А потому что формы, которые она здесь приобрела, поражают воображение даже обладателей богатейшего опыта взаимодействия с самыми чудовищными её формами. 

Нигде в мире я больше не ездила рейсовыми автобусами, водители которых меняют маршруты по собственному усмотрению, а в ответ на вопросы пассажиров о том, куда его несёт, беззлобно отвечают: “На куй!” Вменяемый человек не поверит, но истинная правда в том, что маршруты здесь меняют и троллейбусы, отцепив свои муравьиные усы от проводов. И кто не видел – тот не поймёт, а кто видел ¬– тот больше в троллейбус не сядет. И здесь отмечу, что люблю безмерно наш Land Rover Defender и с тяжёлой печалью прощаюсь с ним.

Нигде в мире я не видела, чтоб автобусом управляли сразу трое девушек, обутых в резиновые вьетнамки и распевающих за рулём забористый народный мотив. Эти девули, с которыми мне довелось прокатиться, не только спели, но и пообедали, не сбавляя скорости, баурсаками из припрятанного пакета, после чего выбросили его в окошко.

Нигде в мире я не видела в общественном транспорте окон, занавешенных бархатными портьерами с кистями, которые на поворотах хлещут по потным пассажирским мордам, создавая зрительный эффект шторма в аквариуме.

Нигде на всём белом свете я не видела в таком количестве мужчин, одетых в футболки с вышивками из сверкающих пайеток в виде сердец, цветов и развевающихся лент, и в спортивные штаны с люрексовыми лампасами.

Вместе с тем, нигде в мире мне не приходилось видеть таких яростных гомофобов, а единственный, заповедный гей, который здесь был мной обнаружен – мой бывший однокурсник и автор легендарного четверостишия про то, как на оранжевых матрасах, на каких-то чердаках, спят печально педерасты во зелёных пиджаках. Остальные, видать, не в состоянии решиться на сoming-out, и потому бесятся от зависти, и корчат из себя гомоненавистническую инквизицию, с нунчаками в крестьянском кулаке и златозубым оскалом.

Нигде я ещё не видела, чтобы в аптеках популярнее зелёнки и аспирина был бы косметический крем из бадяги для лица, который предназначен для лечения и маскировки синяков и кровоподтёков, пользующийся сумасшедшим спросом среди женщин.

Нигде я не видела такого уничижительного отношения к узбекам, которых здесь почитают за существ десятого сорта. “Астарбайтены”, так их здесь кличут, ибо не в состоянии выговорить шайтанское словечко. Тысячи человек, нелегально перешедших границу, живут на стройках, на которых и вкалывают. Не всем им удаётся вернуться домой, не всем удаётся заработать хотя бы на собственное пропитание, не всем удаётся выжить.

Никогда я не видела раньше и такого количества мусора на улицах, а также такого экстравагантного способа его скрывать – в “богатых” районах, вокруг так называемых жилых комплексов и таунхаусов, поверх строительных и прочих отходов расстилают готовые “рулонные” газоны.

Нигде в мире я не видела, чтобы мусор в пакетах развешивали на ветках кустарника и деревьев. Один из аргументов – “чтоб собаки не достали”.

Нигде больше я не выходила из дому, гружёная увесистыми свёртками со съестным, чтобы поделиться с теми, кто отчаянно нуждается.

Нигде больше я так не мечтала, наконец, мать их растак, походить по тротуарам, и в туфлях. И ни в каком другом городе мира я так яростно не скучала по дому, по своей паршивенькой Васильевской, по любимой Маросейке, по акведуку на Яузе и по озверело-вонючему метро.

Но сейчас, во время этого абсурдно длительного ожидания возвращения домой, я вспоминаю только одно и то же. Одно и то же. Прозрачный осенний день, пропитанный солнцем, тёплый, воздушный, тихий. Когда вдруг из-за покосившихся ворот заброшенной стройки донеслись голоса. Первой их услышала Штука. У этих ворот мы неоднократно оставляли пакеты с едой, поскольку мы заметили там живых, которые явно прятались: собак и людей крайней степени истощения. В то осеннее утро мы не только услышали, но и даже увидели их. Несколько пацанов лет по семнадцать пели сложное многоголосие в гармоническом ладу, которое звучало волшебно, на незнакомом мне языке, с профессиональной уверенностью и, вместе с тем, с безмерной беззаботностью, на которую способны только свободные люди.

Начало.

Когда приличные люди с упоением и с фонариком под одеялом читают летними ночами “Кортик”, то некоторые другие заняты бог весть чем. И об этих некоторых один замечательный человек сказал примерно так: “Кафку наизусть шпарит, а букваря не читал.” Оно, конечно: аперитив накануне обеда подают, а не к окончанию разгуляева. Но то ж людская жизнь, а мы, дети земных окраин, росли, как умели. А потому летом, промеж третьим и четвёртым классом средней образовательной я прочла всего Фёдора Достоевского, включая загадочный том с чудовищными стихами. А осенью в домашних закромах я обнаружила несметное количество весёлых мандариновых кирпичиков “Тысячи и одной ночи”, в советской редакции тридцатых годов. К зиме я была окончательно испорченным человеком.

Кафесi.

В центре торгового дома, как это обычно водится, имеется несколько закусочных. Полсотни алюминиевых столов в обеденный перерыв заняты все до единого. Нет, здесь никто не кушает, и если кто и вздумает отобедать усохшей от многочасового вращения гриль-курой, то не иначе как залётный мамбет-одиночка. 

Местные ж они – д’артаньяны, вскормленные диким духом мартовских улиц – едят, видать, по ночам, чтоб никто не отобрал ненароком, я так полагаю, как и подобает хищникам. Несколько портит красоту всей картины немногочисленная группа риэлторш и юристок в белых дерматиновых сапогах со стразами и фиолетовых сложновязанных шапках, громко обсуждающих с клиентами состояние их дел. 

По обе стороны, столы у самого края занимают два основных подвида. Слева – аульные, перебрасываются в картишки, деликатно лузгая семки в натруженные кулаки, не упуская из вида неприятеля, базирующегося справа по борту. Справа – центровая столичная шпана в камуфляже эмо с экспрессивными самками, ряжеными в клетчатые юбчонки японских старшеклассниц. Купив один “бокал смузи” на двадцатерых, держат на прицеле деревенских, жестами приглашая посостязаться, у кого и что, и насколько длиннее. 

Густеет воздух над полем будущей битвы, весенняя ночь за окном чернеет, и надпись аршинная реет, украшена серпантином: “Добро пожаловать, 2011!”

Про Фросю.

Помню, как в шерстяных носках “фигурно каталась” по паркету под собственное же высокохудожественное вокальное исполнение второго концерта Рахманинова, которым меня замучила родная мама, готовившаяся к сессии в консерватории.

В дверях всегда невовремя появлялась сардоническая прабабуля Ефросинья: “А ну, хорош еркудели выписывать! Низовым люстру обрушишь!” У соседки внизу никакой люстры не имелось. Она была, как говорили, лучшим хирургом в городе и однажды, по счастливому стечению обстоятельств, спасла мне жизнь. Потому фросин аргумент мне казался важным. Однако даже спустя десятки лет, я так и не узнала более подходящего слова, чем “еркудель” – для описания такого состояния, когда всего хочешь, всё умеешь, всему улыбаешься, и вся такая в шерстяных носках, и лучше не бывает.

Конец зимы.

Скрипит под ветром округа. Несёт ледяную пыль обоюдоострым веером, срезая вздох, рассекая выдох. Со хрустальным шорохом сыплет драгоценными камушками чёрное небо – звездопад. А внутри него месяц, пока никто не видит, вращается рогом кверху, колыбелью надо всем миром псов. Покуда живы, видим тревожные сны, в которых мы – будто бы люди. 

Фамильо Игнасьевич Портупеев.

В спортклубе на пломбировочной этикетке бокса с пожарным шлангом, приглядевшись, читаю подпись: “Начальник службы охраны Спиглазов”. Это ж вам не хозяин трактира Непыйпыво, или даже не какой-нибудь директор столовой для малоимущих матерей Кушайротов. Это ж прямо из небеси во ясном солнышке великое око всё зрит, хотя и как бы деликатно дремлет. Уж под такою охраной физкультурой заняться не страшно, нет.

*

Женская хоккейная сборная Бахрейна кушает чебуреки на автобусной станции “Каменка”. Групповой портрет для жанровой палехской камеи.

To whom it may concern. Чьи это ногы?

А тех, кто в детстве их промочил. Не пора ли их просушить, что ли, и жить в сухости и радости. Не зацикливаясь на объектах живой и не очень природы. Как говаривает готичный наш татарин, ужо совсем не “штырит”, а даже напротив – скулы от зевоты сводит. Бо как залезут эти ногы в чужую сумку и давай там паспорт листать, да бумажник нежно мять, да в косметичке грязным пальцем шумаркать – в иное время отвесила бы подзатыльник, с оттягом, но теперь пролетариат перестал возбуждать во мне гневливость, одну только скуку навевает. 

ЖЖ: хранение и инвентаризация сломанных людей.

После перерыва в целых три года, Живой Журнал кажется заплесневевшим сухарём. В прошлом ироничные и остроумные жижиисты теперь заняты нравоучениями и с серьёзностью неутомимых дятлов ответствуют на однообразные комментарии. “Вы прекрасны”, – вероятно, является аналогом термина “плюс-сто-пицот”. “Гениальный текст”, – от тех, кто текстом назовёт даже фармацевтический рецепт. Впрочем, авторские ответы превосходят комментаторские реплики по части неспособности выразить ни добрые, ни какие-либо другие эмоции. До сих пор не могу осознать, какого лешего меня снова туда занесло. Помню, было у меня одно замечательное икейское приобретение. С прямолинейно-тавтологическим названием “Сумка для хранения”. Плетёная, самостоятельно стоящая вещь, высотой в половину моего роста. Набросаешь внутрь. А потом, спустя год с удовольствием обнаруживаешь все пропажи. Видать, ЖЖ – сумко-зверь той же породы, этакий друг-пылесос, догоняющий Жёлтую Подводную Лодку.

Дети о героях.

Алиса – малолетка с гутаперчевым личиком, подвижность черт которого превосходит любые человеческие возможности. Она же – владелица кролика, пуделя, любительница лошадей, воздушных шаров, сочинительница небывалых сюжетов и покровительница дворовых псюнделей и котофеев. Провожая взглядом дедулю с тростью, очень громко шепчет на ухо подруге: “Представь, он даже был в контрацепционном лагере!”

2011. Первый выход.

Каждый раз отговариваю себя от занятий йогой, догадываясь, что ничем полезным это дело не грозит. И даже напротив. Однако, по разнообразным причинам, включая гадскую “профессиональную” сутулость, меня тянет на это минное поле.

Дело не в самой йоге, нет. Дело в том, что в бывшем СССР якобы-йогу преподают три категории граждан. В первой, и пока ещё свежей, категории – пышнотелые жизнерадостные индусы, не слишком разбирающиеся в предмете, но отлично конвертирующие в уме рубли в рупии, рупии в евро, евро в йены и новозеландские доллары. Во второй – чрезвычайно флегматичные молодые люди с дефектами речи и опорно-двигательного аппарата, выдающие последнее за результат долгих тренировок.

Третья категория – самая загадочная. Это – толстопопые тётки, которые, возможно, ещё вчера торговали в палатках у метро, а теперь встали на путь просветления. Они всегда бодры и одеты в одежду, как минимум, на три размера меньше собственного. Их комментарии брутальны, а каждое их движение и каждый шаг отзываются глубокой вибрацией внутри пола и стен. Сегодня мне следовало бы по-английски выскользнуть из-под педагогического пресса такой йогерши, но не вышло. Занятие было посвящено улучшению зрения, хотя в расписании было обещано исправление осанки. После рекомендации “втянуть глазные яблоки” меня пробрало не на шутку и последующий час я была поглощена только одной задачей – не рассмеяться, громко, с хрюканьем и навзрыд. “Один мальчик, – продолжала йогерша, – занимался палмингом в туалете и в результате стал лучше видеть!” И я! Я тоже, подобно легендарному мальчику Хуану, не прибегая к помощи слов и жестов, сумею теперь произвесть впечатление на кого хошь одними глазными яблоками. 

Тяжкая доля.

Насмотревшись фотографий армянских родственников, я обнаружила, что эти мужчины рождаются сразу с причёской, которая растёт прямо от бровей, весьма внушительным профилем и чрезвычайно скептическим выражением на физиономии. По прибытии домой, вместо того, чтобы отправиться в опочивальню, трёхкилограммовый мужик стоически участвует в застолье, и горько плачет, пока его за этим же столом обещают женить на девчачьем эмбрионе из семьи дяди Давида. 

*

Качок с фигурой олимпийского мишки вразвалку косолапил по беговой дорожке с печальным выражением на обиженном личике. Целых полтора часа. Безо всякого движения фациальных мышц. Зима, однако.

География бытия.

За последний год мне довелось чаще обычного читать, слушать и наблюдать разнообразные проявления человеческого недовольства собственным местожительством. Ну, скажем, примерно так это звучало бы: “Да фигня этот ваш Токио – народу тьма, а выпить не с кем.” Я безусловно утрирую, но не слишком. “Да дерьмо этот ваш Рим, голуби нещадно гадят и макароны дорогие.” Я бы даже составила такой сердитый словарь-справочник, который можно было бы открыть на букве… букве “Л”, к примеру, и прочесть о том, какая бяка “этот ваш Лондон”. Следом было бы познавательно узнать о чудовищных недостатках Великого Герцогства Люксембург. 

Но моё удивление связано не с оценкой городов, собственно, а с тем, что эти “ценители”, в подавляющем большинстве, оказались уроженцами населенных пунктов, в которых цивилизованный, психически адекватный человек не протянет и месяца без негативных последствий для собственного здоровья, а иногда и жизни. Некоторые из недовольных прожили в этих населённых пунктах чуть ли не большую часть своей жизни. И теперь я сама, спустя длительный период времени, смогла увидеть эти руины, в которых теплится жизнь и изо всех сил тянется к свету, откуда в путешествия отправляются лишь самые сильные, а все остальные тлеют заживо. И рука не поднялась фотографировать. Выходя на прогулку со Штусяйкой, я обязательно собираю остатки еды для собак и котов, но теперь мы берём и кое-что из одежды и обязательно сладкое – для стариков и детей. Пора возвращаться домой.

Private: Golem Ani, 6 Jan 06, says you look valid.

На кладбище краденых дневников проснулся вечный Ворон Овербух и, сплюнув накипевший сон в непроглядный туман, зачирикал по-соловейски.

– Шо это у тебе у постели? – поздоровался bot.
– Notebook, две телефонных трубки, блюдо с чёрным урюком, – по-солдатски рапортую – бодряво, во трусьях, не причесамшись спросонья.
– Назовите, шо там внутре у вашего либхера? – с красивым акцентом продолжала интересоваться виртуальная птица.
– Шубат, бадья мёда, пол-ягнёнка.
– А у морозилке? – пришурило глаз чудовище.
– Лёд, и ещё лёд.
– Шо ви вчера ужинали? – ехидно изогнул выю орёл.
– Персик ужинали, барашку ужинали.
– А на завтрак?
– Взбитый йогурт с творогом во меду.
– Пьём?
– Кофе.
– Злоупотребляем?
– Не дожили.
– Кушаем на пленэре?
– Ого!
– Кушаем бяку?
– Непременно: ковбасевича из говядоязыка во слоёной конине.
– Любима живность?
– Штуня Ослиное Пёрышко, отважная воздухоплавательница, гроза телят и победительница жаб.

Израильский сайт был похож на сторожку у околицы масадовского сверхсекретного полигона.

О деятелях культуры.

Они, как известно, обитают только в Совке и его колониях. В остальных странах живут и трудятся кинорежиссёры и живописцы, актёры и композиторы, мультипликаторы и музыканты, танцоры и прозаики, драматурги и скульпторы. Но только у русскоязычных, безнадёжно погубленных Совком, есть Деятели Культуры. И оне – деют. Буквально с утра до вечера, без перерывов на обед и санитарные дни. Во всех городах и весях. Повсюду. Но чаще – вблизи щедрых кормушек, в местах наибольшего скопления народных масс. Вроде бы и неприметны, но вместе с тем, отчаянно похожи на советского анекдотического разведчика, который, если помните, во время чаепития ложку из чашки вынул, но глаз, по привычке, закрыл.

Поскольку все типажи, а также ходячие карикатуры, постсоветской псевдокиноиндустрии ужасно опостылели своей бессменностью и тотальной предсказуемостью, будто страшное утро из пресловутого “Дня Сурка”, и поскольку способностью удивлять они никогда и не обладали, то пальма первенства перекочёвывает в стан деятелей культуры от иных изобразительных искусств. 

Ну вот хоть бы взять весь культуральный слой, который теперь кличут “арт-рынком”. Обожаю. Там самые-пресамые деятели. Киношные-то с ними, во многих аспектах, никак не смогут тягаться. Например, в умении скрывать свой изысканный вкус. 

Таких мастеров камуфляжа не найти и среди представителей тропической фауны. Влиятельнейшие галеристы и кураторы, известнейшие художники и перфомансисты, дизайнеры и виртузионисты всех сортов с уверенностью утренних дятлов носят натоптанные узконосые прорабские штиблеты, пиджаки с рукавами, свисающими по самые пальцы и штанцы, собирающиеся десятками бесформенных складок над изумительной их обувью, а также – немытые волосы и сумасшедше неординарные акссесуары, от одного взгляда на которые понимаешь, что явление это неизлечимо и через пятьсот лет. 

Дамы, безусловно, дают фору. И это понятно. Здесь выбор огромен: и бусы а-ля рюс и, всенепременно, фиолетовые тени на веках, и осатанелых цветов колготки на одутловатых поживших ногах (привет вам, девяностые с лосинами на бабьих жопах и пивом из майонезных банок), и обязательно, по теперешней моде, во главах тряпичные цветы – то ли траур, то ли такое, знать, декадентское циркачество.

Но, тем не менее, с камуфляжем этим имеется некоторый перебор. Кто бы подсказал им, что всё же не стоит пользоваться духами и прочей парфюмерией, накануне не приняв душа или ванны. В остальном, конечно, всё чистая правда: талантливы до неприличия, плодовиты, маститы, мастеровиты. Впрочем, действительно, пора завязывать мне пинать ногами лежачих, а то как началось с пары “ссынаристских” трудов, так прямо никакого удержу – ай-ай-ай, настучча алексевна.

Этим летом.

Кто, кого, где и почему “провёл”, осталось нераскрытой тайной. Совковые “фильмоделы” умеют только одну единственную вещь блестяще – портить зрителю настроение. И это – очень мягко сказано. Ежели некоторым удаётся своими трудами добыть искру катарсиса в зрительном зале, то совкам удаётся нечто противоположное – после просмотра хочется принять душ, и просто забыть всё, что только что слышал и видел на экране.

В каких загадочных пампасах растут эти деятели культуры? Насколько безнадёжными идиотами нужно быть, чтобы делать ЭТО неоднократно и делать ЭТО всё хуже и хуже. Ни заграничная плёнка (может, вернуться к продукции Шосткинского комбината?), ни вполне современная и профессиональная съёмочная аппаратура, включая так нежно любимые ими цифровые технологии, ни CGI-дыщ-дыщ, ни озверелая цветокоррекция и размалёвывание ИЗО, вплоть до полного его уничтожения, ни даже (трудно поверить) размеры гонораров не помогут совку сделать кино. Долбоносик всё равно сделает каку.

Так испортить изумительной красоты натуру могли только глубокие бездари. Из всего, что дышит и сияет изнутри, из всего, что живо и нетривиально, на экране остаётся тусклый, в худшем смысле этого слова, топографический отпечаток. Пейзажи в картине по-школьнически корявы и вымучены, осветительной техникой (ежели таковая вообще была на площадке), видать, не сумели воспользоваться, ибо что ни крупный план – так паршивая кислая говнятина. И сколько раз я такое смотрю, столько раз я всё никак не могу понять. Что такое у них с выбором крупности? Почему если крупный план, то непременно поперёк всей морды ноздрями по нижнему краю? Что это у них с композицией-то постоянно? Почему все прыщи и волосы в носу видать, как живые, а глаза отсутствуют, гибнут где-то – дурно освещённые, за ненадобностью, нерабочая, так сказать, часть тела. Вообще, портрет сделать – это непосильный труд для совкового оператора. Ландшафты снимать – не учились да и не горят желанием. С интерьером работать – не барское дело. Боковой (якобы, рисующий) через оконный проём зафигачить на полную мощь, а там – как кривая вывезет. Звукорежиссёр вкупе со своими подельниками, которые так и не научились ни на площадке звук писать, ни порознь, слуха не имеют вообще никакого. А диалоги звучат так, будто баба стыдливо в ведро ссыт. Понимание разницы крупности в работе со звуком отсутствует напрочь. На переднем плане будут разговаривать в полный голос (актёрская артикуляция это выдаст обязательно), но шум леса, например, или скрежет железяк на дальнем заднем плане попросту заглушат крупноплановую речь.

Не. Не люди оне. Буквально боги говнометанья. Пресвятые аватары пресветлые и прочие охранные силы небесные, уберегите навеки и впредь от просмотра российско-постсоветского всего-всего кинематографического! Три раза по дереву, тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуты.

*

Аргентинские письма бодрят пуще прежнего. “Привет Anas! Мне жаль, что я так долго не отвечает”, – пишет мой новый знакомый. А мне как жаль, что я не способна на такие перлы на испанском. Жить тепло и сладко.

P.S. О том же.

К слову сказать, о частях света. Не Юг противостоит Северу. Северу противоположен Восток. И если на Севере, в погоне за наживой, двуногие походя, грубо и незатейливо вредят друг другу, то на Востоке никто никуда не спешит. Там отдадут львиную долю добычи, а то и доплатят из родовых закромов, чтобы навредить ближнему. 

Впрочем, справедливости ради, стоит добавить, что человек до сих пор не знает лучшего способа обратить на себя внимание, кроме причинения вреда оппоненту: это – просто, это – быстро, это – эффективно. Добрые же поступки требуют наличия интеллекта и недюженного трудолюбия – качеств, которые в обществе долбоносиков ну совсем не comme il faut.

Разница.

В некоторых местах на Земле поди припаркуйся на старинном пятилитровом движке – могут не только косо посмотреть, а то и чего поинтересней. В иных точках на планете, на той же колымаге тебя встретят ковровой дорожкой, хлебом-солью, девками с плясками живота и дождём из лотосовых лепестков. Размер там, по-прежнему, значит много. Так вот и жулик, выбирая между женской дулькой и мужским кулачищем, знает кого нужно чтить.

Кирдык толерантности.

Снисхождение и потакание светских государств верующим, нарушающим законы общежития, по мелочи или всерьёз, агрессивно и уничижительно относящимся к своим согражданам вне вероисповедальной принадлежности, изрядно надоели. И причины понятны, и мотивы ясны, и последствия предсказуемы. Но надоели, по самое не-могу. Ухожу из агностиков в атеисты.

Веха личной эволюции.

На днях невольно подслушала комментарий, отпущенный в мой адрес малознакомым человеком: “Вот та лохматая, что всё время улыбается.” Это – веха. Ведь пять лет назад, в похожих обстоятельствах, меня охарактеризовали как “Печального Бонифация”. Всё движется к лучшему. 

Две сестры.

Маха. Надья с Надирой. Закия. Одна другой краше. И с нею Зухра. И Мухнар, и Азиза, и особенно Хума. 

Хума – волоокая тихая птица. С рассветом прилетает с востока, будто стрела света, посланная солнцем в хозяйский сад. И голоса не подаст, только и услышишь, как вздрогнет листва от взмаха её крыльев. Проскользнёт близко и каждый самец обернётся. В стоптанных шлёпках, расшитых золочёной тесьмой, в бязевом халате поверх люрексовой юбки, идёт она, тихая, и едва улыбаясь, округлым животом вперёд накануне женских трудов, довольная и собой, и миром, который вокруг. В стиранном пакете – горячие баурсаки, лепёшка, два кефира и свёрток с вяленой рыбой. На пакете почти стёрлось изображение американской знаменитости, внушительная грудь которой выпирает под натиском содержимого. 

Этот был бы пятым ребёнком. Но не в этот раз. Дома сегодня тихо. Над клеёнкой кухонного стола вьются осы. По-хозяйски задёргивает она бархатные занавески и склоняется к зеркалу, рассматривая крошащийся зуб, неделю назад сломанный мужем. Аккуратно стянув с волос платок, она осматривает запёкшуюся в волосах кровь. Расстёгивает халат, с трудом снимает майку, изучая кровоподтёки. К зеркалу приклеена фотография младшей её сестры, Джамили Батуль. Обе умеют молчать и улыбаться так, как никто не умеет на свете. Любой, кто видел девятерых сестёр, знает, эти две – лучшие. 

Младшая мчится на Север. Весёлая Джамиля, когда говорит нет, то прикрывает рукою сердце. Когда говорит спасибо, раскрывает обе ладони. Ей ещё ни разу не приходилось говорить да, но она ждёт. А потому и сбежала на север. Там другие, чужие, люди. А, значит, они добрей. В автобусе она вспоминает Азизу, которая продавала её по пятёрке. Три раза в сутки, в месяц почти полтыщи – сумасшедшие деньги. На пятнадцатилетие Джамиля получила в подарок десятку. Бетонный комбинат за углом, неотмытые волосы, ломкие ногти. Надирка подарила свой сиреневый лак. А Хума отдала своё лучшее платье и забрала жить в свой дом. Через неделю Азиза пришла “вернуть справедливость” с участковым и районными, и случилась драка. 

Но в этом автобусе, что едет на север, Джамиля вспоминает только хорошее. Качели в старом саду. И свою старшую, Хуму. 

Лавка.

У Бахи есть всё. Кто ещё такой богатый? Ты? Или ты? Хвастай, не хвастай, а с ним не сравнишься. У Бахи есть бизнес, да. Овощная лавка. Не где-нибудь – у дороги. Оттуда едут, отсюда едут, все кушать хотят, фрукты-шмрукты, всё есть, не задаром, а недорого. У Бахи есть большая картонка, подарил один друг. На ней красивое слово “открыто”, импортно сделано, да. У Бахи есть маленькая картонка, на ней он сам рисовал “прикрыто”, потому что это совсем не закрыто, это – просто подожди, дорогой, вернусь сейчас, один момент, пожалуйста! У Бахи в лавке всегда мамыр, вечная весна, календарь на месяц, с голой картинкой, да. На другой – “шишкин-три-медведи” – культурно. В персиках спит Аселя, маленькая совсем. В абрикосах уснул Адиль, а старший считает монеты. Ему целых пять и зовут Амир. Асия скоро придёт из школы. А дома готовит обед Адель. У Бахи всё есть. Он любезно высыпает землянику в кулёк из новой газеты. Приходи завтра, будет первый арбуз, очень сладкий, с дискаунтом. 

Спасибо.

В “Большом Лебовском” есть такое лирическое отступление, повествующее о прошлом чувака по имени Jesus. “Ходил по Голливуду и говорил всем, что он – педераст.” Я отчего-то каждый раз вспоминаю эту сцену, когда получаю письма от незнакомых читателей. Надеюсь, я никого не обижаю, сидя спиной – с отключённой опцией комментирования. Всех читаю, люблю и благодарю за внимание ко мне и время, потраченное на листание этого блога.

Private: Ага!

Ещё в подростковом возрасте цитата из программной совкиноклассики про счастье, которое, дескать, есть понимание, скукоживала мои уши на свинский манер в дульки, а желание поддерживать разговор с цитирующим пропадало напрочь. Но нынче вдруг вспомнилось. Не счастье это, определённо. Но весьма такое эйфорическое состояние. Когда говоришь на языке, исключительно собственном, не изменяя своей, пусть и корявой, но индивидуальности, и ощущаешь в ответ понимание. И, более того, без единой запинки понимаешь ответную чужую речь, которая звучит фантастически непривычно, но родственно – и чувством, и смыслом – то тут-то оно и происходит. Будто на лютом морозе одарили корзиной горячих пирожков. Не счастье, нет. Но очень тепло и вкусно.

Очень даже.

Перефразируя анекдот из легендарной серии, можно без всяких сомнений утверждать, что российские кинематографисты настолько круты, что по весне клещи делают от них прививки. 

Но я давно перестала задаваться вопросом о том, что они курят и что они пьют. И на ночь глядя и подумать страшно. 

Дом.

Двухэтажный дом, изъетый разрухой – будто сухарь, клёванный птицами – выглядит жилым благодаря дюжине линялых детских трусов, украшающих верёвку, хитро завязанную за выступающие оконные сучки неясного происхождения. В жаркой, томной полуденной тишине поскрипывает форточка, на которой накануне катался кот. 

Обкрошившаяся по углам штукатурка этого строения, сверху донизу, покрыта рисунками и вербальными начертаниями, некоторые из которых торчат в этой тишине, будто оружейные дула, издали привлекая внимание. На уровне окон второго этажа написано много и матом. Про всех, кого автор имел и намерен иметь вечно. Угрозы эти венчает строгое, судя по яркости цвета, предупреждение: “С балкона не срать!” Ниже можно наблюдать местами весьма живописные бытовые сцены, выполненные гвоздём, в которых прямоходящие самцы вислоухих оленей совокупляются с разнообразными предметами. Подписи чуть ниже говорят о том, что мир жесток и Танька получит по заслугам. После истории бедной Таньки следуют записи об отношениях Виты и Аблая и ещё шести пар с труднопроизносимыми именами, совокупность которых бесконечно равна любви. Ниже окон первого этажа кто-то печальный долго и скрупулёзно рисовал безобидное, доброе слово “мама”, сопроводив его иллюстрацией, по которой ясно, что эта мама не его, и даже не вислоухих выше этажом, а тамбовского зайца она мама, скорее всего. Снизу цокольного этажа пририсован девчачьей неумелой рукою цветок, но не простой какой-нибудь, а с двумя синими глазами. Так-то. 

Долгие проводы.

После длительного сбора сумок, глаз рыщет вокруг в поисках исключительно минималистких решений упаковки одного с другим, третьего с четвёртым, и так без конца. В стародавние времена, помню, после трёхсуточной цифровой ретуши non-stop, я чуть, было, не заснула на троллейбусной остановке на Тверской. И не от усталости, а от скрупулёзного осмотра здания напротив и поиска наилучшего ретушёрского решения ради сохранения всего богатства оттенков предсумеречного освещения. Перфекционистско-маниакальный синдром. Две капсулы персена форте и во сне я продолжу паковать собачью аптечку.

Полдень. Май. Околица.

Деревенская шпана отличается не только ранней для малого возраста ловкостью, но и незаурядным врождённым артистизмом. Под кривым дощатым забором возятся в пыли развесёлые малолетки. У каждого в руках диких цветов масса мягкого игрового пластика. Одна из девчонок хвастает, обращаясь ко мне, своим “сокровищем”. Я отвечаю: “Ух ты! А что это?” Девчонка надевает на своё смешливое личико строгую мину и говорит голосом героинь Валентины Теличкиной: “А? Это? Да так – нервы успокаивает.” 

Тоторо.

Не любить Миядзаки невозможно. За его бесконечно глубокое понимание детства. За деликатность художественных решений, их ненарочитость и драматическую точность. За запах моря с экрана, за чувство света и цвета, за создание характеров исключительной выразительности. Но что особенно меня завораживает и привлекает, так это “двухэтажные” персонажи, у которых промеж ушей живёт кто-то второй и нежный.

Уважаемые читатели. 

На моём рабочем сайте хранится несколько последних работ. Пароль получают люди, которые могут объяснить мне, кто они и с какой цельюони будут читать тексты. Как правило, я предоставляю доступ тем, кто имеет непосредственное отношение к кинопроизводству и ищет материалы для приобретения прав и последующего девелопмента проектов, а также тем, кто хочет посмотреть, что я умею, чтобы заказать работу. Если Вы не ставите перед собой ни одной из перечисленных целей, то извините, просто для чтения я тексты не предоставляю. Безусловно, исключения бывают из любого правила, но они весьма редки. 

P.S. Об умении здороваться. [To whom it may concern.]

То, что написано ниже, без всяких сомнений, в высокоразвитом профессиональном сообществе вызвало бы недоумение, ведь зачем писать оппонентам столь очевидные вещи. Увы, в ареале моего обитания, я не вижу иного выхода, кроме как с занудностью заводного попугая, повторять банальности. Сапоги мыть всё же предпочтительно в ведре, а не в океане. Сморкаться во время умывания, а не соседу на башмаки. Руки мыть не только перед едой, но и позже, после посещения туалетной комнаты. Деловые встречи не назначать “под шашлычок-с”, а проводить в адекватной обстановке. Представляться не просто по имени, на манер ночных тружениц (“Та я Оксана, с Кыйева, а тя как звать?”), но и по фамилии, а то и по батюшке, не забывая и о том, что известность и богатая фильмография совсем не отменяют правил этикета, которые выдуманы нашими предками не из вредности, а с целью помочь общению, в том числе и деловому.

Итак, чтобы завязать со мной деловые отношения, заказать работу или приобрести готовый сценарий, нужно обязательно ответить на четыре вопроса. На два из них, пожалуйста, будьте готовы ответить в самом начале, что будет являться показателем Вашей вменяемости и наличия минимального уровня образования: умения читать, слышать собеседника, отвечать по существу, формулировать свой заказ и задачу кинодраматургу. 

Первый – кто Вы? Кроме имени и фамилии, дайте знать о своей профессиональной принадлежности и о том, от лица какой кинопроизводящей организации Вы обращаетесь, или с какой из них Вы имеете договор. Ибо с частными лицами я не работаю. 

Второй. Что именно Вы ищете или собираетесь заказать. Скорее всего, это – сценарий игрового фильма, поскольку обращаетесь Вы к кинодраматургу. Однако, это может быть и сценарий анимационного кино, и трейлер к готовой работе, и ещё множество видов работ, о сроках изготовления которых Вы можете прочесть здесь. Это именно то, о чём Вы должны оповестить меня заранее. Что именно Вам нужно?

Ответив на первые два вопроса, будьте уверены, что сразу последует ещё пара. Сколько и когда? Размер оплаты и сроки. Об этом можно прочитать здесь. Или сразу обратиться к моему агенту за помощью. Его координаты также указаны на моём сайте. 

Спасибо Вам за внимание и понимание. Взаимное уважение и чёткая организация труда в кинопроизводстве, по моему твёрдому убеждению, являются основой для свободы творчества и залогом высокого качества кинопродукции.

Контакт с адресатом.

В самом начале тратишь большую часть усилий на освоение ремесла. Радуешься каждому новому инструменту, начинаешь ощущать полётную лёгкость и исключительную свободу выбора – профессионального и чувственного. Вкладываешься в технику мастерства с ещё большим удовольствием. Но, спустя время, обнаруживаешь, что теперь львиную долю усилий приходится тратить на войну с собственной мизантропией. 

Кому я сню эти сны? Кому шахерезадю эти сказки? Перед работой над каждым текстом запасаешься чистым светом терпения, уверяя себя в том, что твои адресаты – совсем не то чудовищное зверьё и остервенелые мудаки, калечащие и истребляющие вокруг себя всё, что дышит и растёт, а просто не слишком счастливые люди, которым бы отоспаться, умыться, отогреться, которым просто не слишком всю жизнь везло. 

Способность удержать своё восприятие в пределах тёплой детскости во время работы требует специального навыка. Способность вынуть человечье стадо из анабиозного обморока и вынудить его синхронизироваться с чувством, которое щедро вкладываешь в свою работу, это – не дар, не талант, это – профессиональное усилие. Но видеть и слышать в полутьме кинозалов, что они плачут над тем же, над чем плачем мы, что они смеются, когда мы шутим, что им хорошо, что чувство достигло адресата, нет цели больше и значительней этой. Мы слышим друг друга. Хотя бы, пока экран излучает свет. 

Любовь на прокатных флагах.

Чем меньше её в их жизнях, тем чаще она маячит в названиях их трудов. Труды эти натужны. Клёкот и сопение мыслительно-креативных поршней заглушили всё живое. Между тем, на выходе – вместо фаллических фонтанов катарсисов, воплощённых в объёмных кассовых сборах, наблюдается печальный кукиш, будто детская пуговка под сиденьем в ночном кинотеатре. Имя её – любовь. Как и любовное сношение, которое однообразным подтекстом торчит на рекламных пространствах биллбоардов и разворотов слюнявого отечественного глянца, она давно перекочевала в мир иной. В нём цветокоррекция превыше операторского ремесла, а пресловутый “дыщ-дыщ!” превыше орфографии монтажа. В нём CGI porn открывает тайну о трудностях импотентов, неспособных мыслить образно. Дорогая родина, воистину, никто не поставит тебя на колени, ибо лежала ты и будешь лежать. 


Уволен, без права на апелляцию.

После мучительного просмотра “Planet Terror”, ежели кто произнесёт мне фамилию Родригеса, всуе или по поводу, прекращу здороваться и знаться. Одно остаётся загадкой: что за храбрецы сумели спасти “Sin City”?

Календарное сновидение.

Под утро, на обочине крутого поворота, в грязном, от оттепели просевшем сугробе лежал человек. Крепко схватившись руками за голову. Из кармана пальто свисал носок. 

Слышно было, затормозили неподалёку. “Лежит?” – спросил один. “Алё, Вы слышите?” – спросил другой. “Вижу – лежит. Думаю, в Перепечинское теперь оставили только воскресный маршрут, здесь пару километров”, – продолжил первый. Второй стал спускаться, скользя по глине в непригодных для ходьбы туфлях. “Сашка?”

Проснувшись, не дышу. Сашка. Ровно два года тому назад. 

*

Уважение – нестойкая валюта. Не запрёшь в банковской ячейке, не законсервируешь, не обменяешь на банку икры, не дашь взаймы. Правда, потратить это добро – легче лёгкого. Я, в этом смысле, сущий плюшкин, каждый клочок тащу под подушку, впрочем, не тружусь, чтобы добыть его. И, наверное, потому и удивляюсь, когда молниеносно и беспечно моё уважение тратят другие. Это, думаю я, всё потому что они не знают, что обладали им накануне. Может быть, нужно было сплясать, сочинив по случаю оповещающий панегирик, и тогда обосранец удержался бы от ненужной растраты. Шучу я, конечно. Отчасти.

Сумка.

Жалкое, но, вместе с тем, и смешное зрелище – женщина, таскающая всюду за собой огромную сумку делового стиля, с беспомощно глупеньким личиком бездельницы. Наверное, заперевшись в дамской комнате, она проверяет, как там дела внутри сумочного чрева. В нём стопка старых газет на португальском, летние камушки с морского дна и подтаявшие леденцы. 

Радиопередача.

В ноябрьском лесу, где в кружеве ветвей, сквозь солнечный туман, видать далёко всё. Стоит себе диван. На нём лежит Матвей. Герой устал и спит, и шапка набекрень, и в джинсовых портках – кило кривых гвоздей, и снится така хрень: он – жадный осьминог.

AM 5:05

Ловкое и сверхразумное насекомое, преодолев скоростной барьер, за которым визуальное наблюдение бесполезно, мчится по поверхности моего мозга в поисках уютного гнезда. Вобрав в себя всё моё беспокойство, к восходу солнца оно вычисляет микроячейку, в которой таится необходимое – лоскутная детская память, вкус горячих камней, запах железа, плотная тишина под толщей прогретой солнцем воды, близкое морское дно, искрит далёкая поверхность, прозрачная стрекоза взрезает водный мир. 

A Dios vais.

За всю свою неспокойную жизнь мне пришлось купить аж три вещи российского производства: колготки, холодильник и журнал “Сноб”.

Первые две были куплены в ситуациях весьма эстремальных, лишивших меня всякой альтернативы. Последнее и единственное нечто я приобрела по собственной воле, в момент счастливого разжижения мозга, в благостном состоянии человека “зажравшегося”.

Колготки были сногсшибательны. В прямом и переносном смысле. Холодным утром поздней осенью, по дороге в школу, мне пришлось искать общественный туалет, чтобы содрать их с ног, предпочтя отморозить попу. Кожа чесалась, а при ходьбе неприятная текстура ткани этого дамского исподнего (к ногам колготки прилегали фрагментарно) цеплялась за юбку, вынуждая её ползти юзом вверх, собирая в комичные складки. Я похоронила их в уличной урне.

Холодильник ещё в магазине произвёл нехорошее впечатление небрежно отлитыми пластиковыми деталями, которые выглядели так, будто их драли, пилили и надламывали. При осмотре его собратьев выяснилось, что все до единого холодильники российских марок обладали этими особенностями. Дверь, во время открытия скрипела жалобно и надрывно. Но иного выхода у меня в тот момент не было. Этот красавец, прозванный Бякой (как ни назови корабль, он плывёт, как может), приняв в своё нутро продукты, засопел, потом заныл, затем запел гаденьким фальцетом. Начал он, не поверите, с леденящей душу “Я люблю Вас, Ольга!” Бяка определённо тяготел к лирико-драматическому репертуару. В холодильной камере температура едва ли соответствовала необходимой, зато задняя стенка сразу же покрылась необычно толстым слоем льда.

Минувшей осенью явилось в мою жизнь третье чудо – “Сноб”. Самое изумительное в этой ситуации именно то, что с несвойственным мне упорством пионерки, надев три пары розовых окуляров, я длительное время убеждала себя, что отбилась от родового стада, а потому запах, с непривычки, кажется слишком резким. Сообразив, что зрение и обоняние меня не подводят, я утешилась тем, что четвёртого места в этом списке призёров не зарезервировано.

Прощай, отечественный производитель.

Книжечка.

На свете совсем не так много книг, способных сподвигнуть читателя испытать катарсис. А уж меня – и того трудней. Мне подавай сразу всю красоту в одном флаконе, и сверху – вишенку. Но всё же нашлась такая, хотя художественной литературой не является, а всего лишь лингвистическим очерком, написанным в формате справочника. Специалисты её зовут ласково – Маленькой Книжечкой. Она посвящена грамоте самовыражения, но повествует о жизни и, местами, напоминает мне “Bushido: The Way of the Warrior” – так же, по-самурайски, проста и лаконична, без всякой претензии, без менторской назидательности. Она называется “The Elements of Style”. И принадлежит перу профессора Вильяма Штрунка Младшего. Спустя годы, его ученик, профессор Вайт, дополнил и подготовил легендарный текст к переизданию.

“1. Place yourself in the background.” 

Будьте скромнее. Не беспокойтесь о том, как Вас воспримут. Искренность и сосредоточенность на предмете описания – лучшее украшение любого текста.

“2. Write in a way that comes naturally.” 

Нет жальче зрелища, чем подражание. Между тем, по какой-то загадочной, почти мистической, причине, всех, кому никак не даётся подражание, несёт на это минное поле. Особенную жалость вызывают “писатели”, с остервенелым задором имитирующие разнообразные разговорные акценты. Грузинский и украинский пользуются у них особой популярностью. Корявость этих имитаций, незнание этих языков и отсутствие музыкального слуха у авторов, в совокупности, производят впечатление глубокой интеллектуальной импотенции. А потому: “15. Do not use dialect unless your ear is good.”

“3. Work with a suitable design.”

Подумайте о композиции до того, как написали первое слово. Спонтанность бывает симпатичной, но, иной раз, именно она становится причиной пустопорожности текста. Вскочил, рванул ввысь, забрал винтом в кучевые, высек искры из глаз читателя и, зарапортовавшись, запутался в непроходимых дебрях деталей. Аристотель тихо утирает слезу. А Вильям Штрунк рекомендует: “9. Do not affect a breezy manner. 11. Do not explain too much.”

“4. Write with nouns and verbs.” 

Оставим наречия и прилагательные на чёрный день. Если максимальной выразительности можно достичь с помощью одного только подлежащего и сказуемого – будьте смелее, не нужно лепить к сентенции дополнительные кучерявости. Такие легко погубят выражение любой достойной мысли. Правда, отсутствие всякой мысли, как и прореху в крыше, латают не черепицей вовсе, а остатками табуреток и клочьями сатиновых трусов. А то и миловидным тазиком для стирки детского белья. Для тех, кто крепок нервами, такое чтение становится комическим аттракционом. Автор Книжечки просит нас: “Use orthodox spelling… Avoid fancy words.”

“5. Revise and rewrite.”

Совершенно очевидно: чем больше в тексте ошибок, тем меньше уважения к читателю. 

“6. Do not overwrite.”

Пишите так, будто бумага дороже денег. Пишите так, чтоб адресат, даже возжелав подтереться Вашим посланием, не смог забыть написанного. 

“7. Do not overstate.”

Если речь не о художественной литературе, то стоит помнить: от гиберболы до вранья – один вздох. От неё же до несуразицы – полвздоха. В этом смысле, меня завораживают заголовки в российской прессе. Тривильно-истерическая их интонация уничтожает всякое желание читать дальше. 

“8. Avoid the use of qualifiers.”

Rather. Little. Pretty. Штрунк утверждает, что эти жуки высасывают всю кровь текста. О! Профессор Штрунк не знал о “смайлах”, о сетевом новаторстве в области пунктуации, когда подряд десять вопросительных знаков бодают оппонента своими тугими кулачками, когда шестнадцать точек после ёмкого слова “мля” описывают любовную муку школьницы, когда “+1” одобрительными гроздьями венчает правильную “ветку”.

Но самый красивый пункт в этом длинном списке звучит так: “Be clear.” Что может быть проще? Не мямлите. Не мельтешите. Дышите ровно. Пишите звонко. Умейте сказать. 

Когда-то, в споре о дефинициях, я постаралась сформулировать свой вариант понятия “искусство”. И вот что вышло. Искусство – это максимальная плотность информации на единицу времени и пространства. Максимальная – значит, максимально допустимая для комфортного восприятия. Книжечка Штрунка умещается в моём кармане. Но моё чувство благодарности за неё не вместить в эти строки.

“Пусть бы всё там оторвало, лишь бы не было войны.”

Однажды ночью, в непритязательной беседе на летней веранде кофейни, старый приятель сформулировал мысль о демпингующих и агрессивных дилетантах, которая и меня посещала давно и неоднократно.

– Пусть лучше кинорежиссёрит, чем бегает по земле муфтием с гранатомётом.

Аллегория, впрочем, подвернулась в связи c географическим положением упомянутой кофейни. Вместо муфтия, в другой части глобуса, всенепременно нашёлся бы другой представитель клокочущей протоплазмы, чьи бездарные творенья сравнимы с террористическими атаками мирного населения. “Пусть малюет, а то пойдёт по подворотням самогонку жрать”, – говаривала “верховая” тётя Вера про страшные каракули сына. Жаль, не жила она рядом с Адольфом Гитлером, чтоб убедить его уйти с головою в живопись – прослыла бы новой мессией.

Пьянварь.

Звонким стилетом шустро метит лёд нездешняя штучка. Сердечный пьянчужка, что кушает малосольную рыбку с газетки “дцать лет октября”, соплею запачкал лощёное голенище. “Гражданышка, мусь-мусь!” – чокается майонезною банкой, будто бы с ней. Ближе глядь – нет, придорожный столб, босиком и не дама совсем. Мляха, така невезуха. 

Побег.

В нежном школьном возрасте я порадовала учительницу сентенцией о великом поэте. В сочинении я написала: “Пушкина ссыли в ссылку.” Мне тогда и в голову не могло прийти, насколько точно описывает изобретённый мной глагол состояние человека, гонимого ветром, властями, безработицей, голодом, отчаянной борьбой за здоровье и благополучие близких, прочь из дома, на просторы привольных пампасов чужих земель. 

Во время фотографирования человеческий самец часто втягивает живот по причине миграции воздуха из низлежащих органов в кранио-вакуумный. Обычно явление сопровождается фациальным гипергидрозом и протрузией шаровидных тел зрительных органов.

Поговорили.

Пишет Паша: “И долготерпит, и милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Никогда не перестает.”

Пишет Дуся: “Дорогой Паша, а на нашем краю света теперь зима.” 

К нам пришла ночь.

Дикорастущие перья колючего инея заполонили оконные пространства, будто вражеская армия, перечёркивая былую карту мира. От камина румяный жар. Рядом, в гнезде своём, Штусяйка с суровой миной на собачьем личике смотрит героико-эпические сны, в которых по-щенячьи скандалит с невидимым неприятелем, и тихо, тихо, тихо вокруг нас струится ночь.

Прощение.

На краю снега оборвалось. Рвануло, ухнуло, вспороло дебри, вспенив в воздухе взвесь из хрупкой древесины, кровавой листвы и животного пуха, облизнув ярым хвостом оледенелую просеку, будто прорубь, вбитую внутрь остекленелого леса. Сотней птичьих хвостов ощерилось, разомкнулось живой плотью, пойманное. Одичалый зверь с добрейшим лицом стиснул в щенячьих зубах своих эту жизнь, и ореховый глаз, и детские брови его, и весь его лик голодный просил прощенья за эту смерть. И прощая убийство во имя новой жизни, просишь у него пощады для тех, кто остался в твоей стае.

“Говорит Хабибуллин. Кто я?”

Твой пароль спёрли прямо из кармана, на твоём пороге нагажена масштабная куча, в твоей постели спит чужой бюстгальтер пятого номера, твой ключ утонул в илистой речке, но теперь, ядрить ея, зима, и он, пригожий, бездыханен под толщей мутного льда, в котором замерли до весны густые экскременты, красная расчёска и, конечно, варежка. Эта варежка, имя ей – вечность, полжизни тому назад она приветливо свисала с надломленной ветки, указывая направление, в котором ступни мои оставляли звериную вязь. Она теперь, будто Офелия. Я же спешу – по своему следу.

Простая жизнь.

Третьего дня из-под заледенелого снега отковыряли со Штусяйкой Божью Корову. Срок жизни этого удивительного насекомого не превосходит и года. Истинктивно тянется рука к проталинам, где под ярким горным солнцем засыпают чудесные красные в горох жуки – согреть. Наша корова оказалась особенной. На попе вместо горошины – микроскопическая клякса в форме звезды. Дома красотка освоилась быстро. Третий вечер я обнаруживаю её верхом на своём башмаке, пересаживаю в безопасное место, но сегодня она ровно там же. Мы закончим год вместе.

“Плакала Саша, как лес вырубали…”

“… ей и теперь его жалко до слёз.”

Случилось это, когда я ещё училась в начальной школе. У меня была одна единственная подруга, значительно старше меня – аж на три года, что по детским меркам, разница – будь здоров. Чернобровая, белокожая, с густой чернильной гривой вечно небрежно заплетённых волос, с неизменной ироничной улыбкой, ловкая, ладная, самая первая во дворе да и, пожалуй, во всём провинциальном городе, самая настоящая красавица Наташка. Рано оставшись без родителей, она жила самостоятельно с молчаливой и печальной младшей сестрой, сама вела хозяйство, сама шила одежду. Однажды Наташка появилась, излучая сильнейшей интенсивности свет счастья. А всё потому, что в тот день она подверглась процедуре, которая, видимо, в небольшом нашем городе олицетворяла взрослость и женственность – выщипыванию бровей. Уж не знаю, как именно плакала программно-некрасовская Саша, печалясь о зелёных насаждениях, наверное, так же. У меня комок к горлу подступил. На меня смотрело чужое лицо, одураченное и оскорблённое пинцетом заштатной косметички. Остались родные глаза на этом лице, которое прежде, в моём девчачьем восприятии, было иконой естественной женской красоты и доброты. Наташка смешливо фыркнула в ответ на мою кислую реакцию и умчалась покорять новыми бровями зачуханных жертв пубертата, шаркающим маршем тянущихся на дискотеку.

Тем ледяным вечером был особенно страшен осенний пейзаж за окном – казалось, коробки серых хрущоб остыли, обесточенные, без единого огня жилые термитники, прислонившиеся к чёрной массе начинающегося сразу за детской площадкой леса. Я подумала, что следующим шагом взросления могут стать пергидролевые волосы, как у златозубой хамки в колбасном, у которой я покупала кровяную для кошки. Наверное, нужно упереться лбом в поток времени, приложив все свои усилия, чтобы остаться детёнышем, и брови уцелеют, и зубы – без золотых коронок, и руки – без синюшных татуировок.

К счастью, выщипанные брови не изменили ни наташкиного темперамента, ни её понимания добра и зла. И это примирило меня с её новым обликом, ведь она мне была другом, а друг носит какое угодно лицо, но только такое сердце, с которым у тебя есть крепкая и тёплая связь.

В нынешнем сезоне модно брить брови напрочь или же гримировать их так, чтобы их наличие не угадывалось и вовсе. И это – хорошо. Или их нет совсем, а есть только одни глаза, или брови есть – живые, какими выросли. Частичное их выщипывание, по-прежнему, вызывает у меня тоскливое воспоминание о рабочих посёлках, на улицах которых дрочат и блюют, а в окнах стылых домов забытые дети смотрят кино родных подворотен.

Гало.

Умыт перым снегом пейзаж вокруг, и вместе с тем зябко и смешно от новой зимы. Накануне ночью на высоком холме, обнявшись со Штучкой, ждали чуда – в куполе лунной радуги.

Спасибо.

Благодарность – чувство особливого калибра и свойства. Под ним пыхтишь, как младенец во шёлковых подушках, размякнув от нежданного счастья, мечтательно подыскивая форму для выражения этого чувства. И вдруг ляпнешь, как будто промежду делом, пустое “спасибо”.

*

Есть категория “пиитов”, коим следует приплачивать за прекращение их псевдопрофессиональной деятельности. Вопрос в том, почём покупать покой. Много заплатишь – снова придут. Мало – будут бубнить под подушкой. Пожалуй, посылай таких бесплатно – не ошибёшься.

Private: Технология. [О любви к работе]

Недавно мне пришлось отвечать на вопрос об организации своего труда. А точнее – о технологии рабочего процесса. Без сомнений, у каждого драматурга он уникален. С особым уважением я отношусь к тем, кто работает в тандеме, что для меня совершенно чуждо в силу врождённых и приобретённых особенностей моего организма. Я работаю одна. И работа, какой бы сложности она не была, оригинальная или заказная, срочная или нет, обычно разделяется на три этапа. В течение первого я думаю. Ищу интонацию, ищу стилистику. В течение второго играю в пятнашки – конструирую композицию. В течение третьего – пишу, разворачивая и расправляя полотно художественной ткани, вплетая в неё детали, вдыхая жизнь. 

Осенний берег.

Штусямку мою ежедневно посещает одна из самых болтливых трясогузок современности – Обифуня – курлычет и журчит часами. 

Недавно семейство пополнилось стаей бражников. Зверь этот красив до невозможности: обладает тучным мохнатым корпусом, упругим толчковым хвостом, подобным сросшимся плавникам морского кота и, вероятно, мотором под ним, который позволяет его хоботообразной физиономии с исключительной точностью вонзаться в сердце цветка. Приняв на грудь, это славное животное совершает развесёлую фигуру сложнейшего пилотажа и возвращается к застолью, похмельно жужжа и будто улыбаясь.

Велика же сила воли русского сталевара. И плотника. И артиста. Чтоб вот вдруг внезапно не киксануть и не уйти в фигуристы.

Военно-полевой диалект.

Благодаря моему новоиспечённому агенту, человеку весёлому и неординарно мыслящему, старый термин “кузьмичи”, олицетворявший собирательный образ заказчика, успешно вытеснил более жизнерадостный – “шмусики”. Моя мама, услашав в разговоре это доброе слово, немедля занялась словообразованием, изобретя термин “Шмусьфильм”.

Феерически низкий профессиональный уровень, интеллектуальный и бытовой идиотизм оппонентов продолжают изумлять масштабом и непобедимостью.

“И это пройдёт”.

В обществе, в котором гипертрофировано почтение к старшим, с лёгкостью унижают детей. Не потому ли они так отчаянно стремятся достигнуть возраста вседозволенности, чтобы вернуть обиду новому поколению? Живите свободными.

Тяжке життя покрипаченных чатлан во бетонных джунглях.

Мечтаю я о прекрасном будущем, когда скрипт-докторингом невозможно будет заработать ни копейки, ни цента – просто за ненадобностью исправлений, по причине заоблачного повышения профессионального уровня моих коллег. А всё потому что пару недель назад мне довелось держать в руках текст, побивший все предыдущие рекорды – в отрицательных координатах. 

Боже, храни полярников, читателей и киношников. После изучения этой нетленки момент истины явился без предупреждения: работа над чужими ошибками невозможна там, где промеж ошибок нет живого места. Никогда ранее мне не приходилось читать текст, в котором не то что – слово, а каждая буква рыдала бы от малограмотности авторов – и грамматической, и кинематографической. “Нет предела несовершенству”, – любил в таких случаях резюмировать чудесный Олег Филаретович Пай, и был прав.

Проблема номер раз.  Нефабула, недосюжет.

Мне пришлось перечитывать первые две трети текста два раза – пыталась обнаружить события, искала подтекст. Не нашла. Картонные персонажи являются по авторскому капризу, неясно зачем пребывают в кадре, неясно куда исчезают, неясно чем занимаются.

Для непосвящённого читателя поясняю отдельною строкой: кино в странах СНГ, включая РФ и другие индустриально выдающиеся республики, снимают по-старосоветски – на государственные деньги, а точнее – на деньги налогоплательщиков. Потому читая подобные тексты, в первую очередь, впечатляешься богатством своих сограждан, способных спускать столь значительные средства на столь ничтожную говнятину.

В концу второй трети сценария злодей наконец совершает некое подобие поступка. Правда, развитию сюжета это не способствует, художественности не добавляет.

Всякая фабула основывается на мотивах главных действующих лиц. Желание женщины мужчиной, как и любая потребность первого уровня  – желание спать, пить, кушать, гадить – не является достаточным для того, чтобы стать основным мотивом героя или антагониста полнометражного игрового фильма. Такое желание можно использовать лишь в качестве основания для создания мотивов.

Итак, двое мужчин хотят одну и ту же девушку. Один груб, другой – глуп. И ничто им не мешает получить желаемое в самом начале повествования. В результате отсутствия всякого противодействия герою и отсутствию всяких препятствий его стремлениям имеем сюжетный коллапс. Потому события в сценарии бессвязны, и не имеют ни предпосылок, ни следствий.

Проблема номер два.  Невыразительные и несимпатичные герои.

Нет у них других песен для вас, дорогие налогоплательщики. А вы не ходите в эту африку гулять, там злые, психологически неадекватные, глупые и постоянно бездельничающие крокодилы изображают из себя якобы людей. Зритель же ходит в кино, потому что хочет ассоциировать себя с образами неординарными и позитивными, с поступками выдающимися и смелыми, с интеллектом, как минимум, выше среднего, поэтому вряд ли вышеупомянутые персонажи привлекут кого-нибудь в кинозал.

Проблема номер три.  Крайне низкого качества диалоги,

Они отличаются грубой, нехудожественной бессодержательностью, и не способствуют ни созданию и развитию характеров, ни развитию сюжета. Если удалить со страниц имена персонажей, то понять по репликам сколько человек участвует в сцене и кто из них кто – мужчина или женщина, молод или нет – невозможно. В самих же репликах совсем мало информации. В такой сценарий можно вписать совершенно другие диалоги и это никак не отразится на сюжете – череде малосвязанных между собой событий.

Проблема номер сто двадцать семь.  Демонстрация незнания и непонимания технических нюансов о функционировании устройств и разнообразных гаджетов, упоминаемых в сценарии, что нивелирует всякую убедительность описанного, превращая текст в набор комично неправдоподобных мелочей. Дорогие коллеги, не стесняйтесь пользоваться помощью консультантов, библиотеками и иными источниками знаний, в каковых великая сила – на пользу вашим талантам и киноиндустрии в целом. Иначе выглядит это весьма комично. Немедля вспоминаются немые комедии в стиле братьев Маркс или фантастика в мельесовском духе – с центнерными девулями на небесных качелях. 


Проблема номер со-счёта-сбиться-здесь-легко: изобилие в тексте несущественных деталей, которые никак не влияют на развитие сюжета, характеров и создание атмосферы, что является подменой драматургического текста вербальным мусором: описание цвета стен и платьев, описание звуков и жестов, что в данном тексте не имеет не только драматического значения, но и какой-либо художественной ценности.

И вот, пожалуй, самое трудное для восприятия: некинематографичная и стилистически неадекватная запись, не соответствующая общепринятому стандарту, возникшему более ста лет назад и существующему на благо эффективного производства и удобства навигации в тексте. Кинематографическая запись предполагает обязательное наличие информации, необходимой для производства – интерьер, экстерьер, место действия, режим освещения – утро, день, вечер, ночь. Перечисленное фиксируется в начальной строке каждой сцены (slug line). 

Ремарка же (action) не должна содержать сленгово-малограмотную речь, ибо сценарий – это ещё и художественное произведение, создаваемое для дальнейшего производства. Косноязычные ремарки, в которых описано не действие, а вздохи, жесты и невизуализированные чувства персонажей – свидетельство неуважения авторов к оператору, художнику и всем тем, кто читает этот текст по делу. 

Если совсем коротко, то пропаганда пошлости надоела по самое не-могу. Ступайте учить “русскаму языка”, учитесь профессии. 


Факт.

Глуп, жаден и некомпетентен тот работодатель, который позволяет себе уничижительно отзываться о бывших сотрудниках, даже если те действительно этого заслуживают. Умный дураков не нанимает.

Война теней. Экранизация по-русски.

Весной приключилось со мной событие, на первый взгляд ничем не выдающееся, за исключением личности моего нового знакомца – человека талантливого и известного, зверски работоспособного, обаятельного и весьма мною уважаемого, что, признаюсь, редкость, учитывая мою перфекционистскую вредность и мой скептицизм.

И вот вдруг, в завершение беседы, этот человек – назовём его Авдей Михеич – говорит, что теперь бы он с удовольствием обратился к экранизации классики. И не к какой-то там программной изношенной худлитре, выцветшей от ярой народной любви, а к малоизвестному рассказу одного замечательного русского драматурга. Меня в ту минуту покрывает холодная испарина стыда, поскольку упомянутого текста я не читала, а только слыхала броское название, лишённое всякого намёка на содержание. Далее Авдей Михеич говорит, мол, Вы конечно помните эту вещь. Я, честная, отвечаю – нет. И хорошо. Потому что мой собеседник тут же с увлечением начинает пересказывать её, и с каждым его словом моё изумление растёт, а профессиональное чутьё подсказывает возможные художественные решения, одно лучше другого. Удивительный рассказчик Авдей Михеич завершает свой пересказ обобщением, от которого у меня захватывает дух – какая глубокая и ясная мысль высказана, какой совершенный по форме драматургический рисунок можно придать этой идее.

Договариваемся с ним о том, что я немедля прочту рассказ и подготовлюсь к более детальной беседе. Не успев попрощаться, нахожу нужный текст и с первого же листа стремительно теряю своё радужное настроение, осознавая, что читаю посредственную, местами плохо написанную прозу, работа над которой потребует недюженных сил – и не только моих. Ну, сил-то не занимать, но вот вопрос: зачем брать слабую литературу для экранизации?

А вот зачем. Затем, что только в борьбе с никчемным или неинтересным объектом режиссёры и драматурги советской и русской школы способны мыслить неординарно и создавать прекрасное. Это – война призраков, которую затевает живой. Он храбр тем, что знает – война эта игрушечная и, смелея в безопасности, населяет театр теней бурным и яростным существованием, высекая из каждой мёртвой частицы фейерверк жизни. Он знает о своей созидательной мощи, осознаёт свой талант и творческую силу, и потому демонстрирует себе, коллегам и всему миру, своему зрителю, что способен победить небытиё, взращивая из ничего великое.

Такое удаётся не всем. И тогда имеем под девяносто тысяч метров материала, из которого лепим пресловутые девять граммов.

Работа над ошибками. Чтение наизусть (Кролик, май 2009).

Занимаясь время от времени скрипт-докторингом, я каждый раз, хотя и привыкнуть пора, изумляюсь обилию и идентичности ошибок, которые совершают русско-язычные коллеги. Вот перечень главных.

– Постоянная замена действия попытками описать актёрскую и режиссёрскую интерпретацию – вздохнул, открыл глаза, посмотрел налево, посмотрел направо, подошёл к окну, ушёл от окна, схватился за голову и тому подобное.

– Как следствие, обилие текста, не являющегося сценарием: описание музыкального сопровождения, определения места для титров (это дело режиссёра) и операторских решений, которые находятся за пределами компетенции драматурга.

– Персонажей трудно отличить одного от другого, не только потому что они разговаривают, как один и тот же человек, вне зависимости от возраста, социальной и половой принадлежности, но и вследствие полного отсутствия каких-либо признаков характеров, судеб и прочих особенностей, которые отличают одну живую особь от другой.

– “Размывание” протагониста и антагониста (обычно их можно насчитать до пяти-шести голов в одной вещи, что противоречит правилу о персонификации главных движущих сил в драматургии), которое неизбежно приводит к отсутствию основного конфликта, а значит, и фабулы.

– Отсутствие у авторов чувства ритма и времени, отсутствие чувства юмора.

– Изобилие в ремарках несущественных деталей и нюансов, которые никоим образом не способствуют развитию истории, а только отвлекают внимание читателя. В результате, нарушается один из важнейших принципов сценарной записи: одна страница – одна минута экранного времени.

– Грубое игнорирование общих правил драматического структурирования художественного произведения, которое, согласно Аристотелю, должно иметь начало, середину и адекватный финал, как и всё сущее в природе. Вместо этого – композиционная рыхлость повествования и отсутствие яркой и чёткой кульминации в произведении. Небрежная, растянутая экспозиция. Невнятный финал.

– Подмена действия пересказом с помощью диалогов навевает скуку и обнажает непрофессионализм. А чрезмерная их длина является следствием неумения мыслить с помощью визуальных образов, неспособность подать информацию художественно, с помощью звуко-визуальных решений.

– Беспомощные диалоги в ретроспективных сценах. Люди из прошлого, все до единого, разговаривают, в лучшем случае, как персонажи сказок для дошкольников. Неуместный и наивный пафос их речей местами просто смешон.

– Злоупотребление низкопробными клише – такими, как, к примеру, явление ангелов в сновидениях – заставляют сомневаться во вкусе и душевном здоровье авторов.

– Скудное представление о быте и привычках своих героев, которое усугубляется полным пренебрежением к работе с литературными источниками и консультантами.

– Невнятные мотивы второстепенных персонажей приводят к сюжетному коллапсу. Вследствие чего, за развитием сюжета неинтересно следить. Факты излагаются в диалогах, вне всякой связи с событиями.

– Отсутствие преодоления персонажами препятствий, в результате которых, они бы получили желаемое. Обычно, любая перепетия сводится к случайному (счастливому) стечению обстоятельств. Что не только неправдоподобно, но и скучно.

– Связь между названиями сценариев и их содержанием обнаруживается с большим трудом. Любой можно с лёгкостью назвать “Какая ночЪ!” и хуже не будет.

Я полагаю, что любовь к своей профессии и ответственность – условия, которые легко помогают избежать подобных ошибок. Или подберите курдюк и соберитесь с мыслями, или меняйте профессию! Надоели!

P.S. Профессионалам я рекомендую увлекательное чтиво по вышеобозначенной теме: Richard Walter. Screenwriting:The Art, Craft, and Business of Film and Television Writing.

P.P.S. О докторинге и живой сборке.

После жизни.

Ободрав лавровые ветви, я обнаружила Цезаря – на шпильках и в юбке. Матёрый волк пил чай, играя в шахматы тихо сам с собою. Сердце моё сжалось. “Что сделала я с тобою, друг мой единственный?” Цезарь не слышал. Тихо ругнувшись, он раздавил каблучком вторую за день цигарку. Каблучок хрустнул, сломавшись под мощной мужскою стопой.

Я спросила: “Узнаёшь ли ты меня, ты, кто спас меня из темноты? Вот я здесь стою, переодета Богом Света, но не гонюсь за жертвой, не прошу ни о чём, не боюсь и не верю.” Цезарь шумно всосал из рюмки и повернулся ко мне спиной. Спина у него была размером с дверь в моём жилище. Дверь была заперта. И тогда я сняла с головы венок и коснулась его. Меж лопаток, там где тепло, я прислонилась щекой и положила ладони. Быстрый тёплый ветер гнал стада облаков к закату, приближая сумерки. Второе столетие я стояла, слушая его вечное сердце.

Пятнадцать. Или – на что фокус наводить. (Кролик, май 2009)

1. Кто главный герой?
2. Какова цель главного героя?
3. Почему у него возникла такая цель, что им движет?
4. Кто и что ему противодействуют?
5. Каковы мотивы антагонистов, чего они хотят?
6. Что именно делают антагонисты, чтобы помешать герою?
7. Каким образом это становится ясно?
8. Что делает герой для достижения своей цели?
9. Каково непреодолимое препятствие на пути героя?
10. Меняется ли герой на протяжении повествования?
11. Где и когда происходит действие сценария?
12. Важны ли признаки времени и места действия для развития истории?
13. Симпатичен ли Вам герой?
14. Интересно ли Вам было следить за развитием сюжета?
15. Отражает ли название содержание сценария?

Эти пятнадцать вопросов, по моему убеждению и опыту, являются основой для составления профессионального анализа текста сценария игрового фильма, а также – базовыми для опроса фокус-группы после просмотра готового произведения.

Вот уже более века в развитых киноиндустриях чтецы, редакторы и продюсеры используют в работе документ, под называнием Coverage, который во многих ситуациях облегчает и ускоряет процесс работы со сценарием и взаимодействие с кинодраматургом. В России с такими формами работы до сих пор не знакомы, и своих не изобрели тоже. Я предприняла попытку перевести один из самых лаконичных шаблонов этого документа для пользования на русском и назвала его «Обзорный лист».

P.S. Без дисциплины нет полёта.
P.P.S. О терминах.

Прабабуля.

И набело белёная коса. И ореховая курительная трубка. И карточное валяние в дурака. И запах тёплого теста. И комично сложная матерщина, что уместна и точна. И такая правдивость, и покой, и самоирония, и надёга, и трудолюбие без надрыва, и глубина без бахвальства. Вчера, второго августа, Ефросинье Карповой исполнилось бы сто десять лет.

Полдень.

Во дворе вдруг тихо. Низко склоняются травы под тёплым ветром. На скамье сидят два гигантских воробья из плюша. Ноги птиц вольготно глядят наружу грязными бабскими пятками, натруженными за день в латексовых ботах с жёлтыми когтями, что покоятся рядом, в песке. Неспешно горобцы ведут беседу о дороговизне продуктов и способах отъёма матсредств у сограждан. Увидев их, деликатная Штусяйка сводит уши пучком на макуше, осмысляя явление, вся похожа на Бетмена. Но ветер несёт нас дальше.


Прощание.

В Пекине. Ветер площадь омывает. Над кровлей плачут журавли. Земли необозримые просторы над дымною озимой пеленой он облетает вольно – он здесь свой. Меня расстаять звал с собою. Меня он обещал хотеть. Как триста тростниковых копий, как миллион бамбуковых побегов, что под ногами незамечены растут, подобны неотвеченным вопросам, подобны дням, что прожиты в лесу, название которому “Я ЖДУ!”.

Смотрю. Игра и три кольца – загадка. Разрезана на лотосы тетрадка – в ней ты свои слова сплетаешь в косы,  расчёсанны до полу, и завиты, и неразумны эти мысли, ведь рассудок спит, а чувство правит здесь и говорит, повелевает, продлевает и вынуждает раз за разом, вновь и вновь нас совершать, что называть привыкли мы… 

А на дороге стрелочник заснул в кровати с железным изголовьем и посудой, звенящей в ля миноре венский вальс – под скрежет скорого, который рвётся к морю. Пущу его, обзор открою, шлюзы, дам коснуться горизонта, чтобы понять всю горечь точки, притаившейся за действием “терять”.

Песняк.

Плакала на чьём-то плече ночь. Украл дурак у чужаков дочь. Ей темно, ему не дано, в кармане ни гроша, а только колбасы полкило. Никому не должен, никому не нужна. За рекой поёт чья-то душа. Ой, Галю-Галю, на х… ушла, в реке на дне теперь девка живёт. И наевшись с утра гашиша, в чистом поле снова ждёт казак. Заломал берёзу и вторую ждёт. Пришла вторая – оказалось, звезда. Пойди поймай и снова пой. Ой вавой!

Родригес con Passa Muerta.

Девушка Passa в платье атласном, с чёрным цветком в волосах и с обрезом, нацеленным в пах Родригеса Курта, стоит на дороге. Путь не близок. Взмылены кони. Он не просит, она не спешит. Любое слово на вес тяжелей смерти. Каждой вздох – больше, чем жизнь. 

21:30   Место под солнцем.

В столовой рабфака Андрей Вениаминович Лагута стоит между столов, с отчаяньем подыскивая взглядом свободное посадочное место. Занято. Человечий рой борется с вегетарианскими котлетами и витаминным компотом. “Лагута, садись!” – кричит ему Сергеев, муж завхоза. Опытный язвенник Лагута пробирается меж стульев, превозмогая неудобства. Он бережно несёт свой гороховый суп над высокими причёсками и благородными залысинами. Бесконечно далёким кажется Сергеев, счастливо улыбающийся миру и тарелке с оладьями. “Нет мне здесь места”, – понимает Лагута, видя, как желанный стул занимает прыткая заводская бабёнка.

бессмертие

“Кто там блуждающий, страха незнающий?”

Мне не хочется засыпать. Потому что просыпаться не хочется. После сна мир бывает бесповоротно другим. Количество и качество изменений с трудом даются моему восприятию. Но сон побеждает меня на седьмой день, покрывая все преступления и подвиги бодрствующего мира. И я просыпаюсь на седьмое утро, опаздывая на целую жизнь. И на целую смерть.

Надо.

В перепечинской оранжерее выращивают цветы неизвестных науке пород и сразу крашеными, и свитыми в окоченелые кусты с опорой, и с прощальными лентами, на которых пишут такое, в сравнении с чем стены некоторых лифтов печально меркнут. Там же растят веникоподобных серых павлинов, которые похожи на одичавших часовых кукушек, ибо ровно один раз в пять минут все они, как один, кричат тягучими ослиными голосами, оглушая скорбящих. Услышав сей коллективный павлиний кукуй, Матюненко оторопело оглядел унылые окрестности и резюмировал вслух: “Надо жить!”

И вдруг.

Окрываешь конверт с результатами биопсии, а там – документация, подтверждающая выигрыш телевизора “Рубин”. В лесу сновидений водится всякая рыба.

.

Клац-клац. Зонт схлопнулся, одарив запахом прожитого и блаженной слепотой пофигизма.


.

Изготовитель печатного изделия не читает. Автор рецепта зубной пасты зубы не чистит. Дизайнер спортивной одежды про спорт слышал из телевизора. Шеф-вегетарианец, что страшится мясной сущности грибов, потчует посетителя эксклюзивным бакинским пловом. Неогламур.

Ж.

Неясная, далёкая округлость сияла в чёрной бездне неба, и в тополином пухе тихая стояла ночь, как словно твоя брошенная дочь. Вернись, настучча, будем две вдвоём.

Вкус к жизни.

Василий-сан, подобно нинзе, могуч и быстр, рискуя разнести к чертям санузел, боролся с унитазом сам. Он на него напал внезапно. Схватил за уши. Взвыл. Рванул. И выдрал. Оголив цинично сущность бытия.


О воровстве.

Кому что, а вот мне душу греет байка про владельца собаки, у которого велосипедист на лету спёр пакет с собачьими какашками. В качестве эпилога рассказчик пишет о мечте увидеть лицо вора в момент изучения содержимого. Вот потому я пользуюсь прозрачными пакетами. Домашние мои, правда, рекомендуют держать собранное крепче. На всякий такой случай.

Ошибка.

Не помирить со временем себя. Из страха перед ним, не глянув на число, девица ножиком вспорола брюшко письмецу. И радость, и тревога, и всё такое, уй и ай. Но отсырел давно табак. И о приклад растёртую ладонь, что ласково скользила по странице, давно сточили черви.

.

Регулярные умственные нагрузки. Обилие работы. Здоровье и долголетие близких. Спокойный и достаточный сон. Возможность жить рядом с родными и друзьями. Возможность оказывать помощь. Возможность отказываться от лишнего. Счастье.

Раз, два, три.

Вот плов и золото. Войлок и Ты. Мы породнились, мы погибли на мели. В туманах мошкары, в облаках конопли. Ты стал рыболовом, а я поплавком. Ты ещё сможешь, а я стану гадать – на солнечных зайцах, или просто мерцать.

Снежжно.

Жужжу. Сплю и жужжу. Хожу – жужжу. Штусяйка-сан подслушивает следом, хвостом ритмична. Мотор во сне преодолел летальность забытья – попробуй вспомни кто я. Кто я?

Бокал бордо, чреватый боком.

Материнский инстинкт – это лишь часть программы. В том же списке и врождённая и развитая интуиция, внимательность к микродеталям, терпеливость, способность ждать и способность быть любимой, а значит, привлечь к защите потомства самца. 

Кратковременный и эффективный контакт – мужской программный пункт. Оплодотворил – побежал дальше. Покрыл максимум самок. А они все, бедолаги, бегут следом. Все программно внимательные, терпеливые, нежные, способные ждать вечность. 

Отказавшись играть в эту незатейливую догоняйку, стоишь на обочине с чёрной меткой асоциальности на лбу – шизоидный отросток пульсирующей пульпы животного мира – заиндевев на морозе своей свободы. Добрея умом. Закаляя тыл. 

N.B. А вот У. помнит про меня и то, чего не было. Окна их студии глядят на минареты и рогатый месяц в прозрачной осенней ночи. А у меня под окнами скрежет скребков и матерщина утренних дворников.

Ой, мамо.

Кото в чемпионах? Видно, нынче не время настоящим, не место большим. Не оттого ли в оппонентах оказываются опереточные демоны, густо “пересаливающие лицом”, сотрясающие жидкий воздух безударными хуками, похожими на детские кукиши? Чипполино как Че Гевара. Бой как “Танец маленьких лебедей” в исполнении передовиц производства города Весёлые Татищи.

Неплывунь.

Jan. 2nd, 2007 | 02:13 am
music: Чия та дивка в поли боса? Ой.

Мандарины – фрухт. Дают знать под утро, что съедены, дай им волю теперь. К постели возвращаюсь наощупь, смёрзлась. За неприкрытым окном – не зима, не лето, нежилая пся, никуда не ведут дороги, насугроблено. Лечь бы спать, да уж встато. До солнца далеко, а здесь всё неблизко.

И вдруг пригрезилась неплывунь. Хорошая, гладкая. Раскрыла теплом до края. Щедрая, разбабахала кубарем, звонко брызнула, нате. И я взяла.

Дурак.

Заходит. Устраивается у окна с сигариллой в позе я-вас-не-вижу. Она шёпотом просит воздержаться от курения, не всем по вкусу столь едкий угар. Демонстративное движенье кистью в ответ, мол, курю и буду. Хорошо, соглашается женщина, ростом едва ли не в половину меньше, и несмотря на сей факт, бросив на него холодный взгляд сверху вниз, быстро уходит.

Напряжённо ждёт, сам недоволен своим поведением, где же она, куда исчезла, вернётся ли? Нет. Тихо.

Тихо. Нет никого. Скрипнет паркет. В насмешку будто бы. Ведь пусто вокруг. Нет? Кто здесь?

Оглядывается, где же плевательница, или хотя бы похожее что, чтоб покончить со всем этим. И уйти. Также решительно. Раз его здесь не ждут и не ценят, укоряя привычкой к курению, что ж пусть. Пусть потом ищут. Что? Позвали и бросили? Так? Ну и ладно. Он в открытую форточку, со всем раздражением, точным движением двоечника-второгодника, отстреливает окурок, брезгливо скривившись, желая сплюнуть на этот массонский паркет и персидский килим неуместный к его выходному костюму праздного европейца. Он вслух и громко говорит непечатную фразу.

Вдруг на пороге она, с бумагами в переплётах из кожи и с запахом библиотеки в белых руках. Он немедля из портсигара тянет ещё сигариллу, хоть совсем не имеет желанья на то. Из вредности закурив, снова пускает кольца в её лицо, изображает, будто читает. Но не видит ни слова, и скачет внутри одно: убил бы, убил бы, убил бы.

Ночью он войдёт в тёмную воду океана, чтобы решить кого.

А было так.

Афасенька дуньковая брыкнулась и зажумкалась. Агусе Попасян – велоокий крио-донщик – вынгал снуля, и сызнова. Смеякалась до икоток. В арбузе по уши – хърю-рюмку на локоток, пальчиком в небо – такая радость смешная.

Кафе-cafe

Прошла мимо широкая морда с насупленным брюхом. И снова, ветром гонимы, летят эти письма вдоль тротуаров, и низко, и тихо, и долго. Раскрыв свою книгу между солонкой и перцем, кушает Галя сахарную куропатку, отфритюренный её маникюр растопырен. Морда вернулась, близоруко щурясь, вперила очи в стекло. За ним все ждут продолженья. Школьница, оторвавшись от банки пива, даёт морде средний палец к самым ноздрям, отчего она от стекла отлипает и скрывается столь же внезапно. Галя смотрит своё кино – умеет листать локтем и кусать не глядя. Школьница заказывает кальян на банановой стружке, подавальщица изучает купюру в пять тыщ. За окном снова морда – ловит такси посреди трамваев и голубиной зимы. Осень наша такая – как мы.

Х

Иной раз оставаться в тишине опасно. В безмятежном покое открывается знание. Столь отчётливо, но постепенно, будто в тёплой воде ванны тают ажурные ленты содержимого иссечённых кровеносных сосудов. Закручиваю кран. Останусь дурочкой.

Ломбард.

Она у стойки. Восьмидесяти лет. В парике с причёской “Бобетта идёт на войну” и брошью, прикрывающей проеденную молью плешь в психоделической блузке. Скрипнула лаковая дверь и педераст с крашеными бровями вернулся к клиентке. Фальцетом изумился: “Что? Уже?!” Бобетта сгорбилась и одновременно всем сухоньким телом потянулась к нему, к его мясистому уху: “Виталичка. Ну пожалуйста.” И вытряхнула из морщинистой ладони на исцарапанную стойку золотые лепестки. Я присмотрелась – стрелки от часов. Секундная. Минутная. И короткая, с завитком, часовая. Аритмия. Пауза. Пропасть городской ночи. Шелест потока на автотрассах.

Радио вдруг замолкло, прокашлялось и затянуло: “Кады б я девушкой была…” В мою юрту влетела шаровая молния и зависла над сердцем. До континента две тысячи миль.

14.08.2006

И не минуло месяца с момента моей первой велосипедной прогулянки. Верхом. Не жопом кверху. И вот теперь умею я свернуть и влево. Не спешившись. И вправо. Не бороздя асфальт башкой. И, боюсь сказать такое вслух, могу теперь я описать окружность. Чуть менее версты в диаметре, конечно. Ни разу не повредив по ходу пешеходов. И гады прочие, хоть не верьте, живы тоже, что на пути встречались мне. Такое счастье, даже я не знаю, как сказать. ВосторгЪ.

Упущенное.

Тобик был дворовым псовичем со смехотворной наружностью, сногсшибающим обаянием, и интеллектом, многократно превосходящим умственные способности депутата по фамилии Депутатов, который значился у нас в дачных соседях. Там же значился и незабвенный Тобик. Но отдельною строкой.

С деревенской стаей у него, знамо дело, не сложилось. Куда уж: вожаки – волкоподобные красавцы, косая сажень в плечах, по полкило сала на загривках, косматые элвисы с походочками племенных оплодотворителей-передовиков – гоняли Тобика с надменной ленивостью, но и неподдельной злостью. Тобик однако особо не страдал, поскольку все отходы после разделки мяса доставались именно ему. За лето он нагуливал лоснящееся тело, смахивающее на свежеизготовленную домашнюю колбасу. Росту он был малого, возможно, тобиковы предки были неравнодушны к таксам или бассетам, от которых ему достались короткие, но ловкие конечности и физиономия муравьеда с осмысленно философским выражением на ней.

Из вредности ли, или по иной причине Тобик совершал опустошительные набеги на грядки товарища Депутатова, коварно надкусывая от молодых огурцов, вероятно, осознавая, что сожрать всё ему не под силу. Депутатов был уверен, что набеги совершаю я, наябедничал Деду. А вечерами, обнимая толстого Тобика, я размышляла о прекрасной, но трудной судьбе одиночки, однако, по сей день не научилась откусывать от чужого огурца и уносить вовремя задницу от организаванных в стаи соплеменников.


Изображая рассвет.

Нахлобучилась, раздалась в плечах и ниже, размахнулась и покатилась. Качусь, значит. Парусность поддерживаю, симулируя любовь к себе и качеству покрытия. Начинаю икать от вибраций и переизбытка воздуха внутри, печальная лента пофигизма развевается следом, давая понять бегущим следом, что сожрать меня совсем просто, главное прицелиться. Качусь всё же. Наутро сон оборачивает меня трижды сахарной ватой чьей-то ложной любви, доставшейся мне по ошибке. Сдирая клейкую сладость с локтей, раскрывая себя солнцу, светило горит ярче, сжигая всё, что. И то, что не. За горизонтом просыпается тот, кто принимает зарево над моим пепелищем за первый свет нового дня.

В ожидании солнца.

Когда я смогу засыпать. Так засыпать, как засыпают в постелях люди. Чтобы утром поймать сердцем ветер и вырвать из него занозы, крючки рыболовов, грабли любителей-садоводов и кортик, с любовью засаженный между рёбер. Сдамся на металлолом.

Весна наизусть.

В юрте день равен ночи. Ночь равна небу. Небо нынче похоже на таз. Плюнь – не долетит. Любуйся – отраженьем знакомой физии. Самолёт – по весне не очнувшаяся насекомка. Жужжо Жоржжетта на линялой кушетке с папироской из прошлой весны с начинкой, что из веника сновидений понадёргана была на полный косяк снов. Всапнёт она горько и свяжет в тугой моток ярости все ленты желаний.

Конец дня.

Улыбается птица. Повар вонзил свой топор и пенку сдувает с холодного пива, наблюдает солнечный диск на вершине холма по ту сторону Стикса. Трактористам не спится, бабёнки летят по тропе, разметав свои тени в канавах, лисапедки их словно стрекозы. А дома окрошка по мискам и хлеб в полотенце горячий. Шмель завис за плечом. Я не вижу дороги.

Чёрный Твайнингс.

Откупорив жестянку с чайным листом, вдохнула по привычке, сверив с памятью. И вдруг. 

Двадцать два шага до дерева от фонтана. Цветы резеды. И тяжёлый шмель. Поворот влево. Отец стоит спиной к солнцу, смеётся. Поворот вправо. Влажный лес, прохладная тишина. Солнечный жук чертит неутомимо, неуловимо скоро в лёгком воздухе: “Я люблю”. 

Поворот назад. Ночь, будто бы льдиной скользнула в сердце. Растекается утро. Мне бы выспаться, ну хоть бы раз. А между холмов наледи течёт по асфальту тёмный ручей. Над ним запах начала. 

Дина, на содранных каблуках качнувшись, будто лодка в чужой гавани, говорит медленно, так тягуче. Мне нравится её слушать, потому что я не могу понять ни единого слова. Она говорит о мужчинах и своей “косметичке”. Кто оно такое, думаю я, приятно погружаясь в тёмный ручей, подобная бумажному кораблю. Артезианские колодцы, золото Трои, Лотман и запах шотландского табака из коробки, туфли как-у-тиффани, трюфели из иллюстраций кулинарных журналов шестидесятых, шоколад “Кара-Кум” и Зощенко, и наканунье весны в телеге в вонючем тулупе, и ласточка низко на бреющем из прошлого августа, и кеды, липкие от мороженого, и первая чашка крепкого кофе, дайте мне прыгнуть, дайте взлететь, вот она я!

За про любовь.

У Штусяйки во сне усы с бородою примялись кверху – на мажорно-степенный манер, будто на портретном личике Петра Ильича Чайковского. И взять бы её за косматые щёки и целовать в сопелку, да жаль будить красоту.

Напев.

По снятой голове не плачет дядя Стёпа, ему другую бабушка сошьёт. И я надысь купила пряжи, свяжу себе другую жизнь. 

49,87 КБ

Баффуньерка берёт карандаш. Лучше дайте подушку.

Закавывка или Поэтический РасколбасЪ.

– Я б себя в конверт вложила. И пришпилила б симптомы. Да боюся не пролезет голова в почтовый ящик. Без неё, конечно, можно. Но уж лучше б целиком.

– Голова твоя такая, что не влезет даже в Боинг. Если выбрать направленьем славный город Ламату.

Защищая свет.

А что мы знаем? У нас солнце давно не заходит, не вырастают дети, не умирают отцы, от нас не уходят, к нам невозможно вернуться. Вот вы – как вы пришли? У вас на ладонях нарисовано золотом, в сердцах плещется сладкий компот несбывшегося, в головах – лодки плывут, склеенные из страниц нечитанных книг. Что это? Шрифт прекрасен, смысл неясен. Жёны ваши изучили химсостав мечтаний туземных старейшин, деликатно укутались на ночь шотландской клеткой от негасимого солнца, оросили виски недешёвым парфюмом, обозлив домашних котов и жуков. Что за путь вы сдержали доселе, что за надобность быть нам в родстве – мы другие, нет вражды, нет любви, нет одинаковых слов для ласкания слуха. Ваш сон глубок, усталость неизлечима. Мы сели теперь вокруг, ожидая сигнала к подъёму, читая сны ваших мужчин. Попрощаемся просто, не сожалея. Вам навстречу поднимется Вечер. А нам держать знамёна бесконечного Дня.

Ха.

Проговаривание вслух своих невзгод есть признак жизненной сытости. Обзаведясь дюжиной блогов, современной обыватель кричит сам себе в ухо о том, что с ним всё в порядке. Одетый в слова кошмар бытия выглядит смехотворно.

Солдатская сюита. Suita, S. Honshu.

Мазуровский, Бажко и Танич лежат в окопе. Танич задумчиво икает. Бажко следит за врагом. Враг в овраге. Мазуровскому прострелил кепи. Мазуровский зол. Он идёт с войны домой, оделся в чистое, а здесь нате – в овраге враг. Портит имущество, настроение и ландшафт.

Танич достаёт балалайку. Патронов жалко. Танич знает, чем взять врага. Бажко считает четыре четверти, и из-за такта дембели психатакуют. Из оврага отвечают длительным огнём. Бажко дирижирует паузу, прислушиваясь к матерщине врага. Неподалёку бродит Победа. Неуловима. Ничья.

Спортзал.

В раздевалке, в которой ящиков ровно столько, сколько мне лет, каждый раз отмыкаю ключом прожитое. В девять лет прекратилось детство. В пять – стало ясно про смерть. В семнадцать замучал голод. В двадцать постоянно хотелось спать. Пересмотр жизни. За два с лишним года ни разу не выдали ключ номер один. Только, глядя на цифирь на дверце, вспоминаю приторный дух цветков резеды.

Снова лето.

Недавно Тётечка стучалась в окно. «Малакааа, малакааа!» Ятить-тя в корневищу по самую днищу! Сон прошёл, за стеною ворочается Пуп, материт Тётечку. Коты нассали на подоконник. Ляля гремит ковшом у ведра. До параши не допрыгнешь – докудова натянешь шмотьё, уж и нужда пройдёт. Как с этих яблонь морок.

Масюн.

Вот он кто такой, да? Нет, не злодейч. Нет-нет. Но кто он, что носит такое имя? Он прекрасен малыми габаритами, но пафосен и достаточен в своей масючести. Масюн-сан! А в ответ тихо и тревожно: “… Ой?!”

Папироска погашена.

Цена мечте полушка, что в полдень полсердца йокнуло, ёдом обмазано, ладонью спрятано, половина другая – к иным берегам званая. Берег-то далёк, невысок, незрячему хорошо плыть по лесу. В головах – заливное облако, во ногах – океян да ласточка.

Кому – родное корыто, кому – мачеха.

Устойчивое чувство гадливости давным давно переросло в уверенность: в alma mater отбирали наибездарнейшее, злобное и малограмотное быдло. Исключения – в мелкоскоп не разглядеть. Из них – кто сбежал, не мучаясь. Кто сам помер. Кто ушёл пешком в Багдад. За кем-то ещё придут. Но вряд ли найдут.

127,01 КБ

Daughters Walk Daydreaming

Как чья-то дочь не очень удачливая, как чья-то кость, дождями омытая, как лист в прожилках прозрачная, как сон некрепкий, предутренний, как буквица, что недописана, как русло реки опустелое, как гибкая тень камышовая, как птица на ветке угасшая, как божья корова печальная, брела в листопаде солнечном, заплетая шагами дорогу, засыпая во сне, в котором давно уже спит, смешная Собака Павлова. 

Солипсист.

Говорит, я совсем новый. Говорит, потому что один. Потому что не знаю, каким будет завтра. Этому не будет свидетелей. Некому будет обгадить полёт, бросить камнем, выкурить заначку, оторвать сортирную ручку, петь хором в вытяжную трубу и воскресить в памяти. Некому будет забыть. Говорит, я теперь совсем я. Потому что.

P.S. За окном мужчина уже долго и громко не любит Алку.

По ходу дела.

Среди велопродавцов весьма популярны анекдоты о том, как женщина выбирает велосипед. Нет. Велик мой не розовый. И даже не белый. Он – Author. И он ни разу доселе меня не уронил. И от этого мне тревожно. Весной хочу научиться падать. Это – премудрая наука – остаться невредимым.

Касаемо ёлок в кадках, всё очень загадочно. Оказывается, форма контейнера и даже объём земли в нём не столь важны для этого флоро-ёжика. Удивительно другое – это дерево смертельно боится прямых солнечных лучей. И только взрослому экземпляру достаёт выдержки укорениться в неподходящих географических широтах.

И если б только была бы у меня возможность произвести запись звука за моими окнами в ночь после думских выборов, о. О, это было ого. Песня про молодость Ленина в качестве завершения музыкальной программы довела меня до истерических всхрюков радости. Не знаю имён исполнителей, но мечтаю поблагодарить их за шесть часов нескончаемого восторга. А вы говорите, колбаса и чайный гриб.

Ну и в качестве постскриптума, мне подумалось вдруг, без всяких, знаете ли, затей и подвывертов, что мужчина, он, как родина, которая достойна своих домоправителей, так и он, сердечный, достоин той женщины, которую он… да.

Ball & Chain.

Ball & Chain.

Давным-давно, когда доступ к Интернет продавался за сумасшедшие, по нынешним временам, деньги, когда сайты-магазины были экзотической редкостью, я набрела на одну иранскую лавку, торгующую тканями и мелкой ручной работой. В разделе, где предлагали сшить на заказ обувь, имелась инструкция на изумительнейшем английском, которую, к сожалению, мне не хватило смекалки скопировать и сохранить в качестве образца вербального зодчества. Но точно помню, что, кроме прочего, в ней содержалась рекомендация обязательно “обмерить свои шары” в ширину.

ОРЗ

В голове одни сопли, страшные сны и война карликовых армий, предвестниц гриппозного бреда. Когда они, шашки наголо и с хоругвями, неумытые, в покорёженных железках несутся бойким табуном над твоею вдребезги израненною маковкой в аккурат то самое время, когда ты наконец подползаешь к прохладной глади болеутоляющего озера, то вот взять бы и всё бросить, и догнать бы и наколбасить по мордасам каждому. Но сначала нужно суметь встать. И хотя бы добраться до нужника по делу. Дабы не осрамиться перед ворогом.

Сны.

У людей оно всё такое. То душа у них рвётся наружу. То просто так. А у меня пыпки в глазах скачут и дурацкие сны, в которых я в первомай электричками добираюсь до базы в ледовых коньках и майке с надписью “Арарат?”. То есть, в одной майке. Которую я натягиваю на голый зад, ковыляя на затупившихся лезвиях по сухим песчаным буеракам. А вот в трамваях и маршрутках вижу я другое: плывут как-будто-рыбы, печально плавниками раздвигая заросли ножей и вилок.

[Ёся] Нас будут ждать.

У нас всё хорошо. Очень надеюсь, что у вас тоже клёво. Помыться, пожрать, всё такое. Выездная рыбколхозка подогнала вчера три каркаса, на халяву достались, считаю. Мы люди серьёзные, вода мундавочей не любит – приходится соблюдать. По-честному скажу, усталость большая есть. Испердык как раз в том и был, чтоб выйти до рассвета в штиль. С портретом моим в порту абдусалямская челядь знакома, так что прошло мирно. Шкиперствовать – не моё. Зато куртец впритык привлекательный. Там девки сели малька чихвостить, думаю, нарочно. Мы красиво шли. Ну скажи ещё нет. Два салюта. И один мой привет.

Люди вокруг.

Я б взаснула часей на двадцать. Но. И завтра – тот же бордель вприсядку.

Бежала девчоночка, зацепилась трусами за дверную ручку – осталась жива. И трусам убыток, и хозяйке испуг, и попа мёрзнет, и вид, как у обгадившегося ластопуза, на кой чёрт такие трусовцы, не знаю?

Мужик в серьгах, я раньше думала, этот тот, кто излопатил на вёслах океаны, оттоптал все континенты, превосходя километражом набега их периметры, кто освоил воздухоплавательные бездны на лёгких моторах, с разбегу и взахлеб, из нужды по воле, по жизни. Теперь я думаю, мужик в серьгах – это Ися Макаровна сама своей персоною после гормональной перестройки к началу пенсионных каникул. Океан видела в детском кино, набег имеет солидный – до продтоваров и назад.

Бабы с грязными пятками. Умойтесь, что ли.

Летом наружу не только трусняк, но и душевные раны. Плакала Нутка под строительными лесами. На лесах мужики, на перекур прервавшись, ели одну на троих булку, глядя сверху на нуткино горе.

Ну и ссать посреди газона, не прикрывшись деревом – признак вырождения породы гомосапусов.

На сегодня – всё.

Попытка.

Амурка, сукин сын, подлец, поганец, исцарапал стрелами всю мебель, на входе обоссал ботинки гостя, лаял на собак, лакал под столом крюшон. Претендент сбежал, не дождавшись ужина. Она рыдала до утра. Спала девять суток. Проснулась счастливой.

Небесно.

Развернув мопеды на север, экскадрилья рванула задорно. А на облаке – я. Танцуя, флажками рисую воздушные переулки. Вот площади и проспекты. Вот скверы и эстакады несбыточных снов. Умчались. И развеяли город.

*

Когда я смогу засыпать. Так засыпать, как засыпают в постелях люди. Чтобы утром поймать сердцем ветер и вырвать из него занозы, крючки рыболовов, грабли любителей-садоводов и кортик, с любовью засаженный между рёбер. Сдамся на металлолом.

Про Деду.

У Деда отсутствовал правый глаз. Сразу после побега из фашистского плена он некоторое время носил карикатурно-пафосную пиратскую повязку за неимением иных средств маскировки. Много позже он обзавёлся качественным протезом, однако особенности зрения сформировали иные взаимоотношения с миром.

За пару метров до двери его рабочего кабинета, паркетная плитка была уложена порогом, о котором он упорно не помнил. Наступая на него, Дед принимал его за чью-то подвернувшуюся ногу и деликатно шептал куда-то вправо: “Простите”.

Что за сила вынуждала меня имитировать эту неповторимую интонацию, когда в переполненном вагоне, в час пик мне оттаптывали ноги и зажимали промеж нафталиновых шубеек, и я пищала в ответ то же самое “простите”. В поисках призраков?

Mishкины перлы.

“У наших мылоделов “Коверыж, вашу мать!” означает “При многокамерной съёмке следите пожалуйста за тем, чтобы все камеры большую часть времени снимали что-то осмысленное, а не друг-друга и пустую декорацию”.

Закавывка.

– Я б себя в конверт вложила. И пришпилила б симптомы. Да боюся не пролезет голова в почтовый ящик. Без неё, конечно, можно. Но уж лучше б целиком.

– Голова твоя такая, что не влезет даже в Боинг. Если выбрать направленьем славный город Ламату.

Живой журнал.

Запропал Братан Выыргын. Поди шмырькует, попутно разоряя гнездовья летнего варенья. У Таси всё юбилейно и вдали литавры предвещают войну с турками, что и аукнулось мне сном про Грибоедова в полной боевой аммуниции, но в нежном тумане тёплого снега тасиных слов. Финн Илюхин в борьбе с вялотекущим ОРЗ заговорил певуче и драматично, изгоняя вирус сочинениями Стивена Фрая, коего, как известно, японцы не отличали от Оскара Уайльда, а последнего от Королевы Матери. У Товарища же Накамуры по вечерам теперь на шахматной столешнице соевый соус ходит ферзём, а в тарелке война миров, за которую читатели называют автора икебаны Берримором. Юлик, искупавшись в гламуре, способен трезво размышлять о работе в начале января, что издалека, из гэ Москоу, где похмельные мужики тянут за хвосты к мусоркам ёлки не раньше майских праздников, кажется изысканным буржуйством. Равно как и размышления Омами, изумляющие шекспировским масштабом – пить или не пить – с заслуженной наградой вопрос такой кудрявый очень, как сама хозяйка. И я здесь с вами. В небе звонкий от мороза месяц. Хорошо.

Гриппопотамы.

“Чем дальше в сумерки”, – вдруг радио сказало. “Тем толще партизаны в том лесу”, – продолжила я вслух. Рубашки ближе к телу. Тише ветер. Уютней совы. Тяжелей оковы. Друзья шагают, бряцает доспех. И шелестят грибы, вздымаясь быстро – дети тишины. Готовые к борьбе суровые гиганты расчехлили ножи и вилки. Что мило сердцу партизана – неведомо девицам из тумана. Но чу! Рассвет рассеет мглу. И обнажит сто толстых партизанов с припасами съестными по карманам.


[j.co.il]

В лесу заблудился товарищ. Держатель крупного пакета акций, владелец пуделя, муж просроченной жены, деверь, отчим, местами хам, временами вполне. Стоит в болотных сапогах, держится за потный живот, плачет. Север от юга отличить не в состоянии. Тишина в сумерках.