Никогда и нигде раньше мне не доводилось такого видеть.
Взрослых людей, в обеденный перерыв какающих в арык (сточную канаву) на оживлённой улице. Мужчин (и женщин тоже), ковыряющих в носу, плюющих и сморкающихся себе под ноги – и на улицах, и в помещениях, и за рулём, приоткрывающих для этого дверцы своих недешёвых автомобилей. Такого количества женщин в белых дерматиновых сапогах с голенищами, щедро украшенными стразами. Такой всенародной любви к сиреневому и фиолетовым цветам. Мужчин, задумчиво чистящих свою обувь манжетами собственных курток на остановках в ожидании автобуса.
Такого откровенно жестокого обращения с собственными детьми я не видела никогда и нигде больше. Такого количества малышей, болтающихся на улице до двух-трёх часов ночи и такого количества маленьких и совсем крошечных детей вместе с пьющими родителями в ресторанах очень поздними вечерами.
Такого сочетания недружелюбия и подобострастия по отношению к чужеземцам и представителям другой расы. Такого сочетания ненависти и страха по отношению к животным, особенно собакам. Такой бытовой нечистоплотности.
Раньше, до приезда сюда, я ни разу не видела ни единой попытки “взлома” банкомата, причём, сразу тремя особями, в детских шапочках, натянутых по самые ноздри, с помощью устройства, которое показывали в плохом кино девяностых.
Я также никогда не видела раньше, чтобы женщины “подсушивали” своё нестиранное бельё и промокшую верхнюю одежду в общественной финнской сауне. Это явление мне довелось наблюдать в нескольких местных спортклубах.
Не видела я нигде и такого количества практикующих водителей, не имеющих прав на управление автомобилем (основной аргумент – дорого стОят), не знающих даже базовых правил дорожного движения и высовывающихся по пояс в окно на ходу, чтоб громко сообщить другим участникам движения о том, какие они чудаки.
Никогда я не видела в спортивных раздевалках такого количества женщин, носящих padded bra, а в просторечьи – ватных сисек, и даже в сорокоградусную жару. И нигде я не наблюдала такой популярности расцветки исподнего под названьем “тигровая шкура”.
Нигде я больше не видела людей, выскакивающих на улицу – и зимой, и летом, и в дождь, и в лютый мороз – выбросить мусор в семейных трусах и резиновых шлёпках, даже если мусорные баки находятся в соседнем квартале через дорогу.
Никогда раньше я не видела в таком количестве мусульманок вместе и не подозревала, насколько эти люди агрессивны и недоброжелательны не только к чужим, но и вообще к среде своего обитания. И случился кирдык моей толерантности.
Нигде в мире я не пила такого гадостного кофе. И только лишь потому что местные уверены, что кофе пьют “или аристократы, или дегенераты”. И нигде меня так часто и в упор не рассматривали незнакомые люди, при этом ухмыляясь и комментируя вслух.
Никогда я не видала раньше такого количества людей, ползающих в собственных рвотных массах после “трудного” воскресенья на “пикниках” под вековыми елями в заповедниках, что в предгорьях Тянь-Шаньских отрогов.
Нигде я больше не увижу таких архитектурных сооружений, как здесь. Собственные дома, из тех, что свидетельствуют о высоких доходах владельца (а то иначе зачем жильё, если оно не повествует улице о хозяине?), выглядят фантастической микрокарикатурой на парижскую Grand Opera, фасадные террасы которой обычно украшают несметным количеством балясин, а на купол сажают издали заметного золочёного петуха – ведь как жить без флюгера?
Никогда раньше мне не доводилось видеть людей, которые в ущерб себе, и вопреки собственной материальной выгоде, готовы навредить ближнему, не исключая близких и родных.
Никогда и нигде на свете я не видела такого невероятного количества антисемитов, а ежели учесть, что днём с огнём еврея здесь не сыскать, то и слов нет, чтоб описать весь мой, простите за выражение, эмоциональный паралич от знакомства с этой отличительной чертой туземцев.
Не приходилось мне раньше наблюдать и такой ненависти к китайцам и всему китайскому (господин Мамонов может умыться слезами зависти). Покупая на рынке, приличным здесь считается не торговаться о цене, а презрительно скукожив физиономию, поинтересоваться, а не китайский ли товар, и услышав, “шо картопля прыйихала с Тамбова”, принято вздохнуть с облегчением и ляпнуть что-нибудь оскорбительное в адрес “желтожопых”.
Нигде я не видела столь заметных скинхедов. С мышцами плечевого пояса шире собственной головы, с эпическими татуировками, живопишущими все круги ада, на который обречён любой, кому для начала “вмажут в кирпу” за нежелательный контакт с данным субьектом; с серебрянным цепями, которые напоминают израильскую интернет-байку “Хатуль мадан” про учёного пушкинского кота и армейского психиатра, с православными крестами на тех цепях, что превосходят размером скорбные плиты колумбариев, где, надо полагать, упокоятся недруги этих экологически чистых организмов простейшей белковой жизни.
Вряд ли где-нибудь ещё в мире сохранился родовой строй в таком аутентичном виде, с нежными оттенками феодализма, и где слово “коррупция” звучит так смешно. Не потому что она здесь не существует. А потому что формы, которые она здесь приобрела, поражают воображение даже обладателей богатейшего опыта взаимодействия с самыми чудовищными её формами.
Нигде в мире я больше не ездила рейсовыми автобусами, водители которых меняют маршруты по собственному усмотрению, а в ответ на вопросы пассажиров о том, куда его несёт, беззлобно отвечают: “На куй!” Вменяемый человек не поверит, но истинная правда в том, что маршруты здесь меняют и троллейбусы, отцепив свои муравьиные усы от проводов. И кто не видел – тот не поймёт, а кто видел ¬– тот больше в троллейбус не сядет. И здесь отмечу, что люблю безмерно наш Land Rover Defender и с тяжёлой печалью прощаюсь с ним.
Нигде в мире я не видела, чтоб автобусом управляли сразу трое девушек, обутых в резиновые вьетнамки и распевающих за рулём забористый народный мотив. Эти девули, с которыми мне довелось прокатиться, не только спели, но и пообедали, не сбавляя скорости, баурсаками из припрятанного пакета, после чего выбросили его в окошко.
Нигде в мире я не видела в общественном транспорте окон, занавешенных бархатными портьерами с кистями, которые на поворотах хлещут по потным пассажирским мордам, создавая зрительный эффект шторма в аквариуме.
Нигде на всём белом свете я не видела в таком количестве мужчин, одетых в футболки с вышивками из сверкающих пайеток в виде сердец, цветов и развевающихся лент, и в спортивные штаны с люрексовыми лампасами.
Вместе с тем, нигде в мире мне не приходилось видеть таких яростных гомофобов, а единственный, заповедный гей, который здесь был мной обнаружен – мой бывший однокурсник и автор легендарного четверостишия про то, как на оранжевых матрасах, на каких-то чердаках, спят печально педерасты во зелёных пиджаках. Остальные, видать, не в состоянии решиться на сoming-out, и потому бесятся от зависти, и корчат из себя гомоненавистническую инквизицию, с нунчаками в крестьянском кулаке и златозубым оскалом.
Нигде я ещё не видела, чтобы в аптеках популярнее зелёнки и аспирина был бы косметический крем из бадяги для лица, который предназначен для лечения и маскировки синяков и кровоподтёков, пользующийся сумасшедшим спросом среди женщин.
Нигде я не видела такого уничижительного отношения к узбекам, которых здесь почитают за существ десятого сорта. “Астарбайтены”, так их здесь кличут, ибо не в состоянии выговорить шайтанское словечко. Тысячи человек, нелегально перешедших границу, живут на стройках, на которых и вкалывают. Не всем им удаётся вернуться домой, не всем удаётся заработать хотя бы на собственное пропитание, не всем удаётся выжить.
Никогда я не видела раньше и такого количества мусора на улицах, а также такого экстравагантного способа его скрывать – в “богатых” районах, вокруг так называемых жилых комплексов и таунхаусов, поверх строительных и прочих отходов расстилают готовые “рулонные” газоны.
Нигде в мире я не видела, чтобы мусор в пакетах развешивали на ветках кустарника и деревьев. Один из аргументов – “чтоб собаки не достали”.
Нигде больше я не выходила из дому, гружёная увесистыми свёртками со съестным, чтобы поделиться с теми, кто отчаянно нуждается.
Нигде больше я так не мечтала, наконец, мать их растак, походить по тротуарам, и в туфлях. И ни в каком другом городе мира я так яростно не скучала по дому, по своей паршивенькой Васильевской, по любимой Маросейке, по акведуку на Яузе и по озверело-вонючему метро.
Но сейчас, во время этого абсурдно длительного ожидания возвращения домой, я вспоминаю только одно и то же. Одно и то же. Прозрачный осенний день, пропитанный солнцем, тёплый, воздушный, тихий. Когда вдруг из-за покосившихся ворот заброшенной стройки донеслись голоса. Первой их услышала Штука. У этих ворот мы неоднократно оставляли пакеты с едой, поскольку мы заметили там живых, которые явно прятались: собак и людей крайней степени истощения. В то осеннее утро мы не только услышали, но и даже увидели их. Несколько пацанов лет по семнадцать пели сложное многоголосие в гармоническом ладу, которое звучало волшебно, на незнакомом мне языке, с профессиональной уверенностью и, вместе с тем, с безмерной беззаботностью, на которую способны только свободные люди.