Сергей Круглов (kruglov_s_g)

          

Элегия на уничтожение последнего оборотня этих мест, приуроченное к Рождеству

Рождество безмерно.
Ночь на исходе. Январь как кол, вбитый в сердце,
полон рот чеснока;
хвоя, цитрус; бальзамированные тела елей.
На кристаллической поляне нож, воткнутый в пень, одинок.
Последняя кровь этих мест –
негустая кровь древнего, как звезда, волколака чащ –
вытекла в снег серебром. Жизнь
потрескивает, остывая. Последним был этот гон, как и все последне.
Видимо, изношена ось, в механизм
проникает ледяной песок.
Три лыжни ведут в Вифлеем:
деды-морозы везут подарки, их
чернофигурные тени бегут красною охрою сосен,
хрусткими лапами пихт;
пусть их долог. Но некому выть вслед.
И ясли в Вифлееме пусты, ветер и снег
намели у входа сугроб.
В толще трухи
подарков, нанесенных сюда за века,
мерзнут паутины и гнезда незрячих крыс.
Чучельщики и серолицые истребители волков –
насельники пустынь Вифлеема –
размножаются здесь тысячи лет,
но никто никогда не рожает детей. Только всходит и всходит, раз в сезон,
в серых, как мех, небесах таксидермическая звезда.



* * *
Ранней серой весною
ты курил в постели, полуоткинув
сиреневое одеяло; ветер
за окном цедил пыль пальцами ломаных тополей;
сизый дым окурка, и ты так глянул, отвечая мне,
в сторону блёсого света, что не видно
стало зрачков, – интерьер слился в сферу,
каплю вещества иносущего, и канул, покачиваясь,
в чашу, наполненную голубоватым маслом Гейнсборо.

Затем сфера сжалась в невыносимую точку.

Нет, дело не в тебе, –
ты был у меня случайно,
ничего особенного, ушёл, не выпив и чаю,
и вряд ли даже записал телефон; но этот сферический миг
был явной каверной в ткани иллюзии,
самосущной точкой, где пересекаются
караванные пути как ангельских и демонических,
так и вовсе непредставимых эманаций.
Таких точек, перевалочных баз реальности,
всего три или четыре. Необязательно
обладать тонкостью менталитета и чувствительностью
эрогенных зон воображения,
чтобы увидеть. Увидев,
выжить практически невозможно.



* * *
Вкус к жизни; зернышко тмина под языком.
Катясь каплей вкуса
по желобу, и даже памятуя
чужой опыт суеверий: не оглядывайся! —
оглянись
на меня: я болен, но не умираю,
я умираю, но не от болезни,
потому что кто-то взломал меня,
как скорлупу, о мой цитрусовый гермафродит,
разрушил мне тело — и нашел
свободу и свет, потому что
я не печалюсь, и потому,
что и жизни, и смерти — одна и та же причина:
зернышко тмина
под языком.



* * *
Во второй половине августа юг Сибири –
Как север Италии: сколько плодов, сыти!
На площади аграрного городка – праздник томатов.
Дали улиц – и те
Сочны, пряны. Асфальт прободая,
Всякая поздняя зелень прёт помирать к солнцу.
Почти непристойны
Трещастые, жёлтые кракелюры
На семенных огуречных колоссах,
Обло облиты тыквы,
Рассол и маринад полнят площадь по кромку,
Глинантропные туземцы тетёшкают деток,
Уцелевших в демографических войнах,
Сыто урчат микрофоны, гукают марши,
И даже потный усатый мэр, короста во языцех
Полынного этого городка, свой среди своих сегодня
С глазами, как вишня-песчанка,
С малосольным пиаром, с свинцовым донцем,
А пейзанская его психея в урбанистическом фраке –
Как кедровая шишка, фаршированная повидлом,
И тридцать его четыре мерседеса эскорта –
Как стая веялок, ночующая в стрекочущем поле:
Дверцы распахнуты, забыты
Забитые последними насекомыми лета кондиционеры,
Метеорадио
Уловило в автоприёмники спелый холод
Арктического массированного рагнарёка,
И агрономы красношеие скотниц растащили по скирдам...

Ах, сельское, вечное!
Пусть роятся, каменеют Рим, Антиохия и Александрия,
Филадельфия уходит под воду, да и мерные обороты
Вавилон набирает тысячеязыкий,
Пусть лоно земли скудеет, –
Но во второй половине августа
Есть, вижу, ещё небо. Неба
Предосеннего состояние схоже
С состоянием постника, скоромящегося для смиренья
("Ради же любви пременение закона да бывает") –
Ещё по-знойному совестно, но сквозь совесть
Умирающе свежо, слёзно, –
Голубым небесным бедром сквозь рубище непогоды, –
Сквозит надежда.

Успенский пост



НОВОГОДНЕЕ

Щелкунчиком по древу мировому
Всё скачешь, куколка, нелепая душа,
Дыша хвоёй, к ореху золотому
Хотя на шаг приблизиться спеша.

Ничья рука в твоём раю не тронет
Из ломких леденцов ни одного,
И свет бенгальский в этой тьме не тонет,
Горит, шипя, не грея никого.

А заводные плюшевые слуги
Откупорят игристую пыльцу
И добродетелей стеклянные заслуги,
Из ваты вытащив, подвесят на весу.

В картонной вечности куранты полночь лупят,
Но, как орех, мышами трачен, год
И новый, наступая, не наступит,
И старый, умирая, не умрёт.



* * *
О Филифьонка!
одного тебе не хватает –
Филифьонка.

А пока, милая,
начни-ка свою
весеннюю уборку.
Сходи за водой, - вот
Источник.



LEG. X. F.

Старый солдат, я исполнил жизнь честно,
Мои оливы возделают мои внуки,
Долбленая ладья мне по росту,
В туман— трещатые ступни, ладони вдоль бедер,
Глаза отдыхают, накрыты медью,
На груди — глиняный медальон: галера,
Кабан. Десятый легион Фретензис.

К вам, парни,
Краса Сицилийского пролива,
Чьи буцины сотрясали север от Солента до Экса,
Мерно плясавшие , в прахе по щиколотку,
Громовую либитину
На иудейских кровлях, кровью
Исправно отработавшие свое содержанье,
Меднофаллые, гроза рабынь, пожиратели пыли! —
Тени ныне,
Тень к тени, тенью с вами в ряд стану, —
И ты, сын сборщика налогов,
Наш триумфатор, трех императоров сокрушивший,-
Жалкая тень, и ты с нами! Ветер
Аида запоет неслышимую, невыносимую песню, застонет
В этих тростниках, клонящихся долу.

Вдали — берег, полоса пара.
Через плечо перевозчик глянул.
«Уникальное предложенье, эй, смертный!
Могу за мзду небольшую
В очередь на суд тебя пристроить.
Ты ведь был там, в Ершалаиме?
Ты ведь участвовал, верно я понял?
Тебе повезло — знаешь, если
Там, на суде, ты Ему расскажешь,
Как велик и красив был Его город,
Сколько веры и мужества явили
Защитники, Его блудные дети,
Как они брали огонь голыми руками,
Как матери детей на смерть благословляли,
Как седобрадые иереи
Грудью защищали Ковчег Завета
(Потом расскажу, что это такое —
Тебе пустой звук, а Ему, знаешь!..),
Как сильные поддерживали слабых,
Как полегли, но не отступили,
Главное — как каялись перед смертью,
Как прощенья у своего Бога просили
(Знаю, знаю, что не просили ,
Но скажи непременно — шанс уникальный!),
И говори искренно, с простотою,
Со скупой сдерживаемой слезою,
С безыскусным пафосом, слышишь? —
И Он, вполне возможно,
Тебя помилует. Хороший шанс, точно, —
Он на этот счет просто ненормальный.
Совсем недорого! Думай, пока не приплыли».

Мерная, свинцовая вода смерти.
Помилует, — какая глупость.
Здесь, в тени — только тени,
И я — одна из теней. И мои парни.
Тенью, но с ними.
Суд? Тень солдата
Прощать не за что.

Помню, помню я это проклятое место,
Засохшую гнойную коросту
На заднице великого Рима.
Камни и пылающее солнце.
И эти безумцы,
Которых люди презирают, боги страшатся.
Там мы торчали полгода
(По пятьсот дезертиров в день вздергивая
На кресты, вспарывая
Беженцам пуза — кто-то пустил слух,
Что они жрут свое золото, — байки, конечно,
Золото несъедобно, в пустыне на него не купишь
Ни зерна, ни воды, ни жизни,
А вот детей своих они жрали, сидя в осаде,
Не понимали ни одного человеческого слова,
А ведь ты, Тит, плакал, — плакал!-
Умолял их как отец! свиньи,
Хуже диких свиней!..) — полгода
И шестьдесят лет после, охраняли руины.
Полегли, но не отступили? Вера,
Мужество? Чушь все это.
Война есть война, таким вещам на войне не место.
Война — грязь, кровь и работа,
За которую платят. Я отработал честно.
А эти…
Они начали первыми, перебили
Гарнизон, потом на улицах стали резать своих же.
Мы пришли навести порядок, всего лишь.
Замок Антония мы взяли в июле.
Храм сожгли, полгорода были наши.
В августе тараны докончили дело.
Кто бы поверил — когда мы с парнями
Врывались в дома в поисках законной добычи,
Там было полно трупов,
Полны гниющей мертвечиной подвалы, —
Они сдохли, пожирая друг друга.
Какое там покаяние! Более упертого народа
Не было от начала мира и не будет.

Это и многое другое
Сказал бы я, да что толку: рот зашит крепко.
Правь, лодочник, брось хитрые бредни!
Тень от теней ныне, мертв, нет мертвее,
Я — старый солдат, десятый
Легион Фретензис. Галера,
Кабан.



ПАМЯТИ КОТА

Вот, эти
Наши ближние, которых мы возлюбили как самих себя,
Покидают нас, оставляя нам нас самих.
Возвращаются в вечное лоно.
Всё, всё своё они забирают с собой:
Булатное отточенное смиренье,
Бриллиантовую верность,
Золотую лень,
Пламенную настойчивость,
Червленое серебряное лукавство.

Память, шерстяная, потёртая, серая,
Севшая от употребления, потерявшая форму и размер,
Рваная кое-где (заштопать, немного поносить),
Но пока ещё тёплая, - хоть это мы успели оставить себе.

Закутавшись до плеч, мы не спим,
Сидим и сидим с тобой на крыльце,
Молчим,
Смотрим, задрав головы, им вслед,
В невероятную бездонную ночь,
В которой мерцают зеленоватой надеждой
Линии их жизней на подушечках лап.